Огненный палец

Бориска Акунин

Огненный палец (сборник)

Огненный палец

Повесть

Вода, огонь, заверть

Проворные равным образом уверенные получи реке, в области морю ладьи поплыли опасливо. Неприспособленные для напору волн борты со страхом скрипели, весла сшибались доброжелатель вместе с другом, малограмотный спокон века попааловетреная, бесчинства несильное. Гребцы понемногу приноровились. Ладьи перестали носиться острыми носами, передвижение их ускорился, организация выровнялся.

Осеннее солнце, которому наскучило футболить солнечные зайчики объединение пустым водам, на взводе накинулось нате новую игрушку: блики запрыгали сверху весельных лопастях, нате медных бляхах щитов, получай разложенном по части скамьям оружии.

Многовесельные лодки возьми языке северичей назывались селезнями. Сверху, из-под легких облаков, идеже кружили белые морские птицы, флотилия, верно, равным образом во самом деле была похожа в утку от выводком утят. Передняя ладья – целый корабль, лишь помимо мачт – была взяв два раза более остальных. На тех помещалось лицо по мнению тридцать-сорок, получай этой семьдесят, весь старшая дружина. Над кормой торчал длинненький снаряд со насаженным получай него наслышан княжеской власти: черепом кабана во посеребренном, расплывчато посверкивающем шлеме.

Сам князь – огромный, широкий, во расшитой по мнению вороту рубахе – незыблемо стоял у носа сам соответственно себе равным образом глядел вперед. Воины смотрели бери могучую, несокрушимую, на правах недвижимый валун, спину, равным образом их испуг на пороге морем ступень за ступенью отступал.

А князю было приблизительно но страшно, как бы остальным. Человек лесной, болотный, симпатия сроду неграмотный видел столько воды. Невообразимый место давил бери него, стискивал грудь. Прямая да чистая, словно бы бок стола, строка горизонта казалась обрывом, следовать которым в отлучке ничего, выключая тьмы равным образом смерти. Нельзя было позволить, с намерением сыны Земли заметили получи лице вождя смятение, вследствие чего Воислав равным образом безграмотный оборачивался. А уже некто боялся, что такое? с резкого движения (у него безвыездно движения были резкими, на другой лад неграмотный умел), покачнется, никак не устоит сверху ногах, равно сие бросьте воспринято по образу недобрая примета. Рука князя – получи и распишись четырех пальцах серебряные кольца, в большом монета перстовник – сильно сжимала кромку борта.

Параллельно ладье, посверкивая мокрой кожей, нырял сообразно волнам пытливый дельфин. Воислав отроду далеко не видел таких больших черных рыб, верно снова чтоб скакали по-над водой, да сотворил знак, отгоняющий злые видения: трехкратно дернул себя вслед буйную бороду. Диковинная тварь, махнув нерыбьим хвостом, ушла возьми глубину.

– Эй! – крикнул Воислав басом, через которого, бывало, приседали боевые кони. – Эй, Гад! Поди!

К носу, несложно да смело ступая лично за скамьям, приблизился человек. Он был худ равно мало значит ростом, дешевле всех, кто именно был на лодке, а около из гороподобным Воиславом показался ни нате каплю заморышем. Одет карлик был этак же, по образу остальные: серая рубаха-голошея со ремешком правда холщовые порты – по-под коленом они были крест-накрест перехвачены тесемкой, пришитой ко кожаным ступам, всегдашней обуви северичей. Только экскалибур получай поясе невыгодный такой, по образу у всех, а недостаточный равно короткий, каких во лесном краю малограмотный делали. Массивный, укладистый северицкий сечень Гаду был тяжел.

Князь свысока покосился сверху подошедшего. Спросил, умерив голос, зачем у него получилось плохо:

– Далеко ль морем плыть?

– До Керкинтия? – Гад вздохнул. На таковой задание спирт отвечал еще бог не обидел раз. – От устья Бог-реки так. Можно прямо. – Он показал сверху горизонт. – Тогда близко. Ночь плыть. Утром Керкинтий. Я говорил, княже.

Воислав кинул взор для водную пустоту. Дернул исполинским плечом – поежился.

– Нет. Ночевать держи земле будем.

– Тогда по-под берега следовать надо. Сегодня, завтра, сызнова единолично день.

Князь исподлобья прищурился, глядючи Гаду на его немигающие спокойные глаза:

– Откуда всё знаешь?

Маленький смертный промолчал, взгляда безграмотный отвел. Из всех северичей спирт одиночный был способным дать позволение себя откинуть дело князя не принимая во внимание ответа.

– Почему ваш покорный слуга тебе верю, волхв? – зарокотал Воислав, которому желательно разгневаться – сие капитал для того него было привычнее неуверенности. – Почему слушаю?

Гребцы нате передних скамьях, услышав во голосе князя закипающую ярость, сжались. Гад, однако, невыгодный оробел.

– Стрежень-город помнишь? – сказал дьявол наравне век покладисто равным образом негромко. – Я тебя предупреждал. Не ходи держи приступ. Не дай людей бери стену. Надо родничек перекрыть. Без воды стреженцы самочки вылезут. Ты меня малограмотный послушал. Сорок воинов бесполезно погубил. Город безвыгодный взял. Потом я воду отвели. Через неделю они самочки сдались. Без воды сам черт век невыгодный может.

Оба изъяснялись короткими, архи простыми фразами, во которых малограмотный было лишних слов. У северичей, вроде равно у других славян, многоречие было далеко не во чести. Длинно говорили всего ведуны да женщины, хотя да те показались бы людям с южных, в меньшей мере суровых краев немногословными.

От приятного мемуары бешенство князя, эдак да невыгодный распалившись, прошел. Воислав улыбнулся.

– Я помню, волхв. Потом безвыездно говорили. Воислав мудр. Придумал городец минуя регулы взять. Нет воды, в отлучке равным образом крови.

И захохотал. Он не раз повторял эту остроту. Северичи шутили редко. Выпив бесчисленно хмельного меда, могли про веселья подурачиться, только острого фразы произнести никак не умели. Шутку ради кровопролитие равно воду во дни оны первым произнес Гад, хотя раджа издревле забыл относительно это.

– Нет воды, в отлучке да крови, – сказал спирт до этих пор раз в год по обещанию равным образом заново засмеялся.

– А помнишь Лютово городище, княже? Как автор этих строк сказал прикинуться послами? Будто не без; сообща пришли?

– Помню. – Улыбка Воислава стала шире. – Мы убили Люта равно всех его родичей. Как цыплят.

– И оборона грозу помнишь? Я сказал тебе: «Отойди ото дуба». И на него попала молния. Вот зачем твоя милость ми веришь, княже. Я умею бредить вместе с богами. Они слушают мои речи. И твоя милость меня слушай. Кто твоя милость был три возраст назад? Что у тебя было? Твой Градец, цифра деревенек по Бог-реки несомненно лесные люди. А аюшки? лесные люди? Сегодня они есть, будущее во лесище ушли. И в отлучке их. Так было раньше. Без меня. Теперь нешто так?

Князь засмеялся. Он ранее невыгодный думал насчет много да для его наводящий ужас край, после которым тьма.

– Теперь у меня беда сколько всего. Мне покорились весь ожереб северичей. И голотичи. И прегордые любичи. Я вожу на турне тысячу воинов! И у каждого здоровый шлем, блестящий меч, непоколебимый щит. У меня двадцать ладей. Девятнадцать, – поправился Воислав, равным образом тенечек пробежала сообразно его низкому лбу. Пробежала – равным образом исчезла. – Я иду захватывать античный город! За видимо-невидимо иду! Я возьму бездна добычи. Никогда ноль без палочки отнюдь не брал столько добычи!

Он воодушевлялся всё больше. Хвастливые речи придавали ему силы.

– Я слушал тебя, Гад. И буду слушать. Ты всё знаешь. Ты умеешь базарить не без; богами. Ты хитрый. Ты умный, наравне змея. Кажется, тебя позволяется побороть голой рукой. Но твоя милость вывернешься. И укусишь ядовитым зубом. – Теперь князенька смотрел возьми низкорослого собеседника из восхищением. – Потому тебя таково прозвали: Гад.

Для северичей на этом имени безграмотный было ни ложки обидного. Вотан с лесных родов даже если поклонялся змеебогу Гадуну, приносил ему во жертву откормленных мышей равно лягух.

– Не зли змею – симпатия малограмотный укусит, – сказал волхв. – Ласкай змею – получишь с нее дары. У тебя пока что счета всего, княже. Возьмешь Керкинтий – бросьте пока что больше. Нет пусто зажиточнее греков. У них текстиль разные. Посуда. Серебро. Прозрачный жбан помнишь? Он с стекла. У греков таких много. Вернешься не без; добычей – до этого времени тебе поклонятся. Древовичи, ладиничи, инда поляне. Все встанут около твою руку.

Вождь кивнул. Вот пока что спирт обернулся на лицо ко воинам, зная, ась? его горделивый да безбурный внешность придаст им бодрости.

– Я бы поплыл в греков прямым путем. Я далеко не боюсь проложить Нокс во море. Но они… – Он показал возьми дружину. – Они невыгодный захотят. Они невыгодный привыкли для таковский великий воде.

Гад невыгодный стал спорить.

– Ничего, княже. Доплывем да берегом. Может быть, нам повезет. Мы встретим торговый корабль. Там иногда бесчисленно добра. Очень много. Хватит загрузить всегда ладьи. Тогда не имеет смысла двигаться получи Керкинтий.

– Нет. Я хочу одолжить античный город. Хочу подвергнуть проверке греческих женщин. Хочу сделать бери самом высоком месте мои кабана. – Князь показал бери нахальный череп. – Пусть греки узнают относительно Воислава!

Прикрыв ладонью штифты с солнца, дьявол посмотрел назад, возьми растянувшуюся объединение морю флотилию равным образом выругался:

– Что отстали? Осерчай получи и распишись них Перун!

Брани тверже этой у северичей невыгодный было.

Головной лидер издали оторвался с остальных ладей.

– Осушай, осушай! – крикнул Воислав.

Борта ощетинились застывшими веслами: пятнадцать из одной стороны, пятнадцать от другой.

Князь пробирался ко корме – черепашьим ходом равно тяжко перешагивая при помощи скамьи, опираясь бери закорки гребцов. Отодвинул кормщика, встал у руля сам. Принялся командовать – небыстро:

– Йэ-эх!..Йэ-эх!..Йэ-эх!

Весла задвигались медленней, нежели раньше. Разрыв стал сокращаться.

Через миг не ведь — не то один из половиной Воислав который раз подозвал волхва. Тот всё сие сезон оставался бери носу. Смотрел получи солнцепек вследствие какую-то дощечку со прорезью.

Подошел – хотя отнюдь не стремглав, неграмотный сразу.

«Эк ловок», – подумал князь, завидуя легкости, вместе с которой Гад перемещался согласно раскачивающейся ладье.

– Я думал, – чванно сказал вождь. – Я считал. Как твоя милость учил. Сейчас у меня тысяча воинов помимо двадцати, так? Покорю древовичей – возьму не без; них вновь четыреста. Или пятьсот. С ладиничей возьму триста. С полян не запрещается возьми хоть семьсот, ажно больше. Зимой объединение льду доберусь вплоть до смоличей. У них лучники хороши. Возьму двести. Это сколько стоит общей сложности будет?

– Вместе со твоими почти что три тысячи.

Маленькие голубые ставни князя – густая авторитет подбиралась для ним немножечко безграмотный вплотную – загорелись восторгом.

– Никогда ни у кого столько никак не было! Какой у греков самый немаленький город? Только чтоб сверху этой стороне моря.

– Корсунь. Он в будущем Керкинтия. Ненамного. Большой город, весть богатый. В десятеро крата пуще Керкинтия.

– Я знаю относительно Корсунь. – Воислав маэстозо воздел ручищу. – На следующее летига симпатия мои будет!

– Помолчи-ка, княже. – Гад, сузив глаза, всматривался на линию берега. Ноздри плотоядно затрепетали.

– Ты чего? – забеспокоился Воислав.

– Тссс. Мне Россох шепчет…

Так звали бога реки да всякой воды, чтимого северичами.

– Жиром пахнет… Добычей пахнет… – Гад показал получай недальний мыс. – Там! Поворачивай! И остальным вели! Быстрее!

Воислав открыл рот – спросить, на нежели дело, однако предсказатель персона свободно отодвинул тугодумного князя (оказывается, была на тонких жилистых руках Гада немаленькая сила) равно сам по себе навалился для кормило.

Селезень повернулся, вспенив носом зеленую волну.

– Йэ-эх! Йэ-эх! Йэ-эх! – пронзительно закричал Гад, ускоряя сердцебиение гребли.

Князь смотрел в приближающийся заворот равно ни аза вслед за тем неграмотный видел. Нюхал воздух – никаким жиром отнюдь не пахло. Однако отнюдь не перечил. Смотрел, ждал.

Остальные лодки повернули из-за сверкающей в хорс кабаньей головой. Им что – слабо князь, тама равным образом они.

За оконечностью мыса, у подножия которого кипел пребелый прибой, открылся поверхность бери бухту. Ее горло, сдавленное двумя скалистыми языками, было шириной на двадцать полетов стрелы. Посередине бухты, возьми глубоководье, стоял большой темнокожий корабль.

Он был безвыгодный похож нате ладьи речных славян. Длинный, высокобортый, со мощными веслами на пара яруса, от тремя мачтами. Главная – высотой от пятидесятилетнюю сосну.

– Смотри, князь! Купец! – крикнул Гад. – Не обманул Россох! Не бессмысленно да мы вместе с тобой дали ему щедрую жертву!

– Зачем возлюбленный здесь? Здесь шиш нет, – сказал Воислав, глазея возьми невиданное судно.

– Хочет починиться. Или возьми хоть питьевой воды. Какая разница? Твоя бывать кому пути крепка, князь. Только бы безвыгодный ушел!

Встрепенувшись, атаман приказал:

– Правь получи и распишись него! А ваш брат гребите, гребите!

Волхв поступил иначе – двинул баранка во другую сторону, равно ладья, наместо того чтоб вместиться во бухту, повернулась носом ко противоположному мысу.

– Ты зачем делаешь?! – ахнул Воислав. – Корабль там, а ты – туда.

Было видно, в духе получи и распишись верхней палубе огромного судна муравьями снуют люди. Кто-то карабкался по мнению снастям. Из воды вынырнул, заблестел сухой нитки не осталось якорь.

– Пойдем напрямую держи него – ускользнет. – Гад зачем-то послюнил палец, поднял его надо головой. – Надо вытянуться цепью. Замкнуть выпуск с бухты. Тогда никуда никак не денется.

Вдруг надо срединной мачтой корабля раскрылось квадратное серое полотнище; до этого времени двойка поменьше, косоугольные – спереду равно сзади. Будто сиз вяхирь раздул штучка да расправил крылья.

– Что это, Гад?

– Паруса. На них лещадь ветром ходят.

Этого князенька безвыгодный понял, всё-таки мнение что до том, который нужно затуманить количество продукции изо бухты, ухватил.

– Зык, ко мне! – крикнул он.

Зыком назывался гридя от особенно зычным голосом. Такой имелся на каждой ладье.

– Ори: «Плыви после мной! Передай дальше!»

Две сии фразы, выкрикнутые лужеными глотками, разнеслись по-над золотисто-изумрудными водами восемнадцатикратным эхом.

Славянские селезни, донельзя работая веслами, мчались ко второму мысу. Пришел во перемещение равным образом корабль. Полотнища захлопали, надулись; безотложно приподнялись да опустились весла: верхние весть длинные, нижние покороче.

– Уйдет! Не поспеем! – взвыл Воислав.

Но эллин нечаянно качнул парусами равно сменил курс, как передумал бежать, а решил спознаться от преследователями.

– Будет биться? – изумился князь. – Один? Или сдаться хочет? Нам пленных невыгодный надо. Для добычи места бы хватило. Велю всех переколоть.

На корабле можно подумать подслушали бесчеловечный посул. Снова двинулись косые паруса, взбурлила почти острым носом вода. Грек вторично ес отлогий поворот.

– Почему рыскает? – спросил Воислав.

– Ветер сбоку, – лаконично ответил волхв. – Купцу отнюдь не уйти. Стрибог ко нам милостив.

Оставив одну руку нате кормиле, возлюбленный поплевал получай коряга противоположный да дал ветру содрать слюну. Стрибог, правитель воздуха, принимает такое дань по образу слово будущей награды.

– Сделай в таком случае же, князь.

Воиславу было безграмотный на разум, вследствие этого хорошо, почто буря около равным образом после ась? нужно прочить мзду Стрибогу. Сейчас полагается было просить для подмогу Перуна – покровителя воинов. Обидится Перун – безвыгодный кажется удачи на битве.

Не послушал правитель волхва. Вырвал изо бороды целехонький пучок шерстка равным образом кинул посредством плечо.

«Стотина» – сотая порцион добычи. Пожадничал Воислав, аспидски ужак был даю голову на отсечение на победе. Обычно пизда битвой Перуну обещают десятину. А дадут иль нет – сие в дальнейшем будто будет. Если добычи меньше, нежели думалось, могут равно далеко не дать.

Грек, кажется, понял, что-нибудь далеко не проскочит, равно изменил тактику. Теперь симпатия шел наискось, для первому мысу, оставшемуся позади.

– Будет прокапываться от боем, – сказал Гад. – Через выше- хвост. Кто замыкающий?

– Тур Одноглазый. – Князь хохотнул. В предчувствии драки возлюбленный век впадал во нетерпеливое, радостное возбуждение. – Через Тура невыгодный прорвется. Зык, ко мне! Кричи: «Всем заворачивать! Бой!»

«О-о-й! О-о-й!» – зашумело надо бухтой.

Не зависящие с ветра ладьи одна ради новый стали разворачиваться. Самая последняя, которой командовал бэу равно мастер своего дела крестоносец по части имени Тур, бурно пошла держи аккультурация вместе с греком. Тот, поныривая клювообразным носом, несся навстречу, стремительный, как давешняя прыгучая рыба.

С Туровой лодки равным образом вновь со одной, соседней, открыли пламень лучники. На корабле, предлогом самочки собой, поднялись старшие щиты, начисто закрывшие палубу. Несколько мгновений через получи них стала увеличиваться щетина – на древо вонзались славянские стрелы от раздвоенными хвостами.

Быстрый тридцативесельный селезень Воислава сейчас обогнал половину других ладей. Князь перебрался со кормы вперед. Надел кожаный доспех, спереду заделанный медными пластинами, нацепил остроголовый хазарский каска не без; шестиконечной звездой – военная косточка трофей, которым ужас гордился.

– Сейчас Тур зацепит его крюками. А дальше часть налетят! – крикнул дьявол толпящимся следовать его задом дружинникам. Они всё-таки в свою очередь снарядились для бою. От нетерпения колотили мечами до бортам.

Когда посередь греком да передней лодкой осталось шагов сто, на сальник меж двух утыканных стрелами щитов просунулась длинная труба – примерно у корабля нате лбу как чертяка изо коробочки вырос рог.

Дальше произошло невообразимое.

Из трубы, прочертив огненную дугу, выметнулась фонтан пламени равно обрушилась получи и распишись ладью – та вспыхнула стремительно да охотно, наравне невыгодный загорается аж важнецки пересушенный хворост. Невероятно, только пожелалось да серам вокруг. В лодке размахивали руками люди. Они также горели. Одна пылающая статуэтка прыгнула вслед за борт. За ней сызнова да еще. На воде вспыхнули маленькие костры – горящие головы.

Вой боли прокатился по-над солнечной бухтой. Остальные ладьи откликнулись воем ужаса. Это было чародейство – непонятное равным образом ввиду этого пока что паче страшное.

Следующий селезень поуже безграмотный махал веслами, же не без; разгона уже двигался насупротив колдовскому кораблю. Тот по новой изрыгнул красно-черную струю. Она малограмотный попала на лодку, однако подожгла град у ее борта, равно пламя, подгоняемое ветром, пробежало за веслам, перекинулось возьми суденышко.

Всё повторилось. Горели скамьи, горели щиты, горели да прыгали на воду люди, а водичка их никак не спасала.

Прочие лодки, далеко не дожидаясь приказа, стали вертеть во обратную сторону.

…На этом морское брань закончилось да началась погоня – долгая, монотонная, безжалостная.

В первые минуты не возбраняется было подумать, который чудный брандер удовольствуется гибелью двух селезней. Он спустил паруса, весла остановились. Несколько лодок засновали до волнам, подбирая немногих уцелевших. Ладьи охваченных паникой северичей приблизительно сравнялись из дальним мысом, заранее нежели сокрушитель опять-таки тронулся со места.

Еще да далее некоторое миг казалось, в чем дело? эллин токмо только лишь хочет отмахнуть морских разбойников подальше с берега. Корабль бурно сократил дистанцию, но малограмотный погнался после последней с лодок, а взял труд левее, оказавшись в среде мысом равно сбившейся на кучу флотилией. Та шарахнулась ото ужасного противника прочь – на открытое море, визави пустому горизонту. Любая бездна, взять хоть бы самый бок земли, была не в таковский мере жуткой, нежели всепожирающий, неугасающий пламень.

Только в настоящее время стал ясен умысел греков. Они собирались безграмотный отворотить врагов, а изничтожить их. Всех впредь до одного.

Делалось сие неторопливо, обстоятельно.

Догнав замыкающую ладью, двухмачтовик подпалил ее. Остановился. Подобрал тех, который безвыгодный сгорел да невыгодный утонул. Потом продолжил погоню.

Ветер дул ото берега. Преимущество на скорости у грека было такое, ась? некто во какую-нибудь четвертка часа вновь оказался на хвосте флотилии равно поджег нижеупомянутый селезень.

Это повторялось паки равно снова. Если бы лодки кинулись врассыпную, возможно, черт-те где да спасся бы. Но с ужаса у беглецов точно бы помутился рассудок. Страх прежде огнем равно бескрайним водяным простором заставлял их равняться ради ладьей вождя, которая, безысходно шлепая веслами, неслась впереди, всё сильнее отдаляясь ото остальных.

Каждый раз, когда-никогда гонитель останавливался, появлялась надежда, который симпатия напоследях насладился местью равным образом оставит разбитого врага во покое. И кажинный крат перспектива рассыпалась на прах.

Нескончаемый сновидение длился вполне день. Вереница ладей последовательно таяла. Бездонные трюмы двухпалубного нелюди всё безграмотный могли наесться досыта пленниками.

Но во сумерки, когда-когда через погрузившегося во множество солнца получи воде осталась лишь болото багровой крови, Воиславу стало быть казаться, сколько Всевышний воды напоследях услышал его отчаянные молитвы. Начав от обещания четверти всего, нежели владеет, ко концу дня правитель сулил Россоху ранее всё, накануне последней беличьей шкурки, впредь до самой желанной изо наложниц – едва бы попустил защититься ото огненной гибели.

– Никак уйдем? – сказал князенька осипшим голосом стоявшему у руля волхву. – Скоро достаточно темно. Потеряемся. Что молчишь?

Вдали пылал предпоследний с селезней. Люди спрыгнули во воду, малограмотный дожидаясь, эпизодически ладья загорится, да еллин застыл получи месте надолго – нужно было снарядить бог не обидел пленных.

– Не уйдем, – ответил Гад, поглядев бери небо. – Только буде чудо. Ты молился Перуну. Потом Россоху. А должно было Стрибогу. Он обиделся. Губит нас. Дует греку на паруса. Держи кормило, князь. Буду канючить Стрибога сам. Пусть остановит ветер. Или направит на другую сторону. Тогда может быть.

Он задрал личико для темнеющему небу равным образом зашевелил губами. Меж полузакрытых период белели закатившиеся около чело глаза.

Воислав смотрел нате волхва со страхом равным образом надеждой. Всё добро сделано было обещано Россоху, однако князю пришла во голову новая мысль. Остается перл драгоценней мехов равным образом наложниц – вишь настоящий колдун, каковой всё знает да умеет бредить от богами. «Я принесу тебе, Стрибоже, на жертву Гада, – яко жулик в нощи прошептал Воислав. – Только спаси».

И содеялось чудо. То ли Отец Небесный внял волхву, в таком случае ли польстился получай жертву, обещанную князем, однако лишь паруса получи грозном корабле снег получай голову обвисли. Ветер стих. По волнам пробежала рябь – равным образом исчезла. Послезакатное полчище лежало гладкое, что застыло, покрытое розовым льдом.

У грека весел было пуще да они были мощнее. Должно быть, сверху каждом сидело по мнению паре рабов. Зато селезень был легче, а нате весла Воислав равно как посадил двоих – вперед дружинники гребли, сменяясь.

Расстояние всё равняется сжималось, хотя медленней, нежели прежде.

А по-над горизонтом сейчас клубилась, поднимаясь вверх, синяя тьма.

«Благо тебе, Стрибоже, – шептал князь, всхлипывая с облегчения. – Гад короче твой. Пусть токмо доведет давно суши. Без него как? Неведомо, куда ни на есть плыть. Берега безвыгодный видно. А заполночь тем более… Но обещаю. На твердой земле ваш покорный слуга непосредственно вырежу ему сердце. И отдам тебе».

Однако маленько пришлось Воиславу переносить радостные слезы. По воде заново пролегли морщины, превратились во волны. Сзади налетел ветер – сильней прежнего. На мачтах грека пузырем всколыхнулся немаленький парус.

«Нет, нет! – взмолился князь. – Я безвыгодный стану выжидать суши! Я отдам тебе Гада из первых рук ночью! Как-нибудь, куда-нибудь выплывем! Только отнюдь не дуй, Стрибоже!»

Но Стрибог в таком случае ли заподозрил Воислава на обмане, ведь ли от самого альфа и омега играл от князем северичей, по образу киса от мышью.

– Греби! Греби-и-и! – завопил предводитель. – Йэх! Йэх! Йэх!

Обессилевшие народ что-нибудь было мочи навалились нате весла – равным образом селезень убыстрил ход. Мало, решительно бедно времени оставалось накануне желанной тьмы. Над горизонтом сделано погасло красноватое свечение, равным образом вражеский авианосец посерел, обернулся зыбким призраком.

– Пусти из-за руль, князь. Подгоняй гребцов. И молись Россоху, – сказал Гад. – Теперь всё через него зависит.

Передавая кормило, Воислав ощутил – кажется, впервые – верх по-над волхвом: всеведущий, а малограмотный знает, ась? его ждет. «Что обещал – сделаю», – про себя сказал дьявол Стрибогу. А Россоху быть предвестием было еще нечего.

Вдруг селезень шатнуло на сторону равно повело вкось, вопреки волн. Он накренился, весла застучали товарищ что до друга. Через порядочно мгновений они выровнялись, сызнова ударили за воде, но, возмещение того так чтобы приходить через грека, лодка стала рисовать дугу.

– Руль выправи, руль!!! – закричал князь.

– Не слушается… – Гад навалился сверху рукоять во всем своим тщедушным телом – ни плошки далеко не вышло.

Отшвырнув волхва во сторону, вроде кутенка, Воислав попробовал сам. Но равным образом его могучие шуршалки безвыгодный смогли влепить штурвал во нужное положение.

– Ты кому в тот же миг молился, князь? – спросил исподнизу Гад. – Россоху либо — либо кому?

– Стрибогу… – просипел Воислав равным образом дернул рукоять так, что-нибудь симпатия переломилась пополам. Дружинники взвыли через ужаса.

– Тогда готовься ко смерти. Или для плену. Сам выберешь.

Ужасный брандер скоро приближался, изо серого становясь черным, громадным.

Гад взялся рукой после край равным образом легко и просто перемахнул после борт – только лишь плеснула вода. Дружинники побросали весла, стали стаскивать тяжелые доспехи, пресекать со поясов мечи. Кто был в состоянии плавать – прыгали во море. Кто никак не мог – остались.

Но когда-когда не без; надвинувшегося впритирку корабля брызнуло огнем, во воду бросились равным образом те, кто именно никак не умел держи ней держаться. Лучше утонуть, нежели перегорелый заживо.

Лодки-скафосы целую вечность кружили в области черным волнам, светя факелами. Старались поджать всех, никого нет невыгодный упустить. Раб-тавроскиф силен равным образом вынослив, некто нужно хороших денег.

Если наслаждающийся поднимал открытую ладонь – доступный ради всех народов мановение подчинения, – его вытягивали изо воды. Если малограмотный желал сдаваться – разбивали голову лопастью весла. Славяне, решившие умереть, принимали гроб молча. Тех, который предпочел стремительный завершение муке рабства, было больше.

Вождь варваров уплыл ниже всех. Он безвыгодный поднял руки, же да безвыгодный подставил голову лещадь удар. Весло безрезультативно вскинуло брызги – густобородый силач нырнул.

– Хочет медленной смерти – его дело, – сказал скафарх. – Кажется, все. Грести ко дромону!

Из лодки держи корвет пленных втягивали веревочной петлей. Приняв со борта, первым делом отвешивали крепкую оплеуху. Потом зачем-то подносили ко лицу масляную лампу. И чуть за сего спускали во трюм.

Рядом вместе с капитаном дромона стоял единица на красной накидке. Это спирт светил фонарем – да кто ни попало крата бормотал короткое ругательство. Несколько разок в палубу вытаскивали пленников, потерявших сознание. К на брата такому индивидуальность подходил, нагибался равно зачем-то проводил ему рукой по части лбу, отодвигая прилипшие мокрые волосы.

– Это конечный скафос, – сказал капитан. – Мне архи жаль, протокентарх.

Вотан пленный, тоньше да далее ростом, нежели оставшиеся тавроскифы – нация всплошь рослый, укладистый на кости – внезапно есть чудаковатый жест: сложил неудовлетворительно пальца одной руки, серединный да указательный, со двумя пальцами другой – получился крест. Конвоир толкнул его во спину.

– Не тронь, болван! – крикнул протокентарх. – Это он. Слава Иисусу! Жив!

Накинув нате плечища мокрому, дрожащему ото холода пленнику свою накидку, отвел его во сторону.

– Приветствую тебя, аминтес. Я стрела-змея боялся, тебя безграмотный найдут… Скажи, с какой радости вас где-то задержались? Мы ждали вы покамест позавчера.

– В река реки Гипанис. Одна верейка перевернулась. И до этих пор три дали течь. Два дня ушло нате ремонт, – чисто, а не без; запинкой ответил по-гречески тот, кого назвали «аминтесом».

– Ты далеко не ранен? Речь твоя чудеса да и только прерывиста.

По усталому лицу мокрого человека пробежала улыбка.

– Три из половиной возраст далеко не говорил нате родном языке. Привык объясняться короткими фразами. В речи тавроскифов недостает сложных предложений… – Спасенный с тревогой спросил: – Скажи, ни одна с лодок никак не ушла? Все, кто такой осмеливается переться войной получи и распишись имперские владения, должны прятаться бесследно. Это страшнее любого поражения.

– Никто безграмотный ушел. Мы ужак думали, который самый великоватый корвет успеет потеряться закачаешься мраке. Приходилось подгонять с воды всех – снег в голову бы посреди них оказался ты? Я никак не понимаю, благодаря этому большая душегубка стала поворачивать.

– Я вбил вкладыш во отверстие кормила. Боялся, ваша милость отнюдь не догоните.

– Прекрасно. Я напишу во рапорте равным образом об этом. Но у тебя писанины склифосовский куда-нибудь больше, нежели у меня. Надеюсь, твоя милость невыгодный позабыл грамоту на северных лесах? – засмеялся чиновник. – В каюте тебя ждет благой ужин, пелопонесское вино, цивилизованная одежда. А также, – симпатия шутя развел руками, – вещи чтобы письма. Увы. Порядок снедать порядок. Твой мнение потребно бытийствовать будь по-твоему вплоть до прибытия на Синоп.

Воислав плыл объединение ночному морю, мерно загребая руками. Море было черное, уран тоже. Луна снова безвыгодный взошла, на волоске светились звезды. Но они малограмотный помогли бы пловцу встретить тракт ко берегу. Князь отнюдь не понимал их языка.

Он был куда силен. Он был в состоянии следовать три часа, равно пять, равно больше. Знать бы только, на экий стороне земля.

Об этом Воислав теперь да молился Россоху. «Тебе перевелся выгоды меня губить, – шептал он, отплевывая горькую воду. – Кто отдаст тебе дары? Я тебе столько просто-напросто обещал. Помнишь? Спаси меня. Тебе но лучше».

Но повелителю вод далеко не нравился сухопутный человек, робеющий моря. И его дары – куски серебра, связки меха, железные мечи, гривастые конюшня равным образом мясистые женщины – богу были ни ко чему. Россох посмеялся надо пловцом, направил во ту сторону, идеже суши малограмотный было получи сотни равно сотни миль.

Дым отечества

Весь будень Дамианос пребывал на необычном про него чувствительном настроении. Сначала бормотал греческие стишонки изо «Одиссеи» – для вожделенный дымок отечества, клубящийся по-над родными берегами. Выйдя бери улицу, перешел для латынь. «Здравствуй, Сатурна земля, великая матка урожаев», – бормотал симпатия строки Вергилия, от наслаждением вдыхая упоительный пятый океан огромного города. Никаких урожаев каста скованная камнем почва малограмотный производила, а ее «дым» был несвеж равно за временам инда зловонен: с харчевен пахло кухней, безграмотный издревле хорошей; из-под тротуаров, идеже проходили сточные трубы – промозглый водой, с помоек – отбросами, через общественных латрин – тем, нежели общепринято пахнут латрины. Но здесь была родина, равным образом пахла симпатия нормальной человеческой жизнью, а невыгодный пустотой равно безлюдьем, по образу дикие нить надо опостылевшей Бог-рекой.

После трех из половиной лет, потом великих трудов равным образом многих опасностей, задним числом долгого одиночества, в отдельных случаях по-всамделишному позволено было наговориться всего-навсего от самим собой, Дамианос наконец-то вернулся домой, ко своим.

Дела были закончены. Весь число спирт провел на канцелярии Сколы, отвечая сверху вопросы до сданному отчету. Рапорт прибыл на Царьград получи и распишись целую неделю когда-то корабля, которому за осенней бури пришлось помедлить во Синопе. Но дром, превосходная курьерская почта, никак не зависел через непогоды, да оригинал был во положенные сроки доставлен до эстафете, двигавшейся на чирик крат быстрее обычных путников. Сотрудники секретона успели ознакомиться записи. Их вопросы были точными равно в соответствии с делу. К сожалению, председательствовал для разборе отнюдь не лично пирофилакс, а протоканцелярий. Наверное, значительный единица был занят чем-то больше срочным. Северославянское направление, до старинке именовавшееся тавроскифским, невыгодный относилось для числу первостепенных. Арабское, болгарское, франкское, италийское, ажно германское были важнее.

Ну равно ладно. Пирофилаксу виднее.

Всякий раз, возвращаясь во единоутробный столица потом задания, Дамианос узнавал по части каких-то удивительных новшествах, усовершенствованиях равно открытиях. За сие спирт равно любил Константинополь. Лучший городище земли – однозначный неподдельный городище земли – безграмотный стоял нате месте. Он развивался, рос, получай его добро трудились сливки умы, семо стягивались кровеносные сосуды да раздраженность токмо цивилизованного мира.

В секретоне рассказали касательно поразительном нововведении. Теперь ото границ, которым угрожают воинственные варвары востока, давно Константинополя выстроены башни, поставленные возьми возвышенностях. По системе условных сигналов – денно механических, в ночное время световых – любая весточка передается во столицу со немыслимой быстротой. Телеграммата, что называлось посланное издалеча донесение, преодолевает интервал во пятьсот миль лишь из-за нераздельно час! Больше никакие арабы малограмотный смогут, во вкусе на прежние времена, найти возьми столицу внезапно. Поистине блистает своим отсутствием пределов величию да изобретательности человеческого разума!

Из тихого квартала Нерсеса, идеже находилась диван Сколы, Дамианос вышел получи Месу, Срединную улицу. Широкая, чистая, обрамленная тенистыми портиками (там лавки, питейные заведения, таверны), возлюбленная была украшена колоннами равным образом скульптурами. «Сколько труда, в какой мере вдохновения, во конце концов без труда денег потрачено получи и распишись сие по-видимому бы бессмысленное расточительство, – думал Дамианос вместе с блаженной улыбкой, чудеса да и только смотревшейся возьми его сухом да в большинстве случаев бесстрастном лице. – Но что ли малограмотный во этом душа цивилизации? Необходимым довольствуются животные равно варвары. Всякое развитие – сие попытка для необязательному равным образом излишнему».

У обелиска Миллий, через которого приличествует отсчитывание расстояний во милях до всей огромной империи, симпатия купил у торговца да из наслаждением, напрямую возьми ходу, слопал дешевого «януса» – хрустящую лепешку, на которую засунуты двум жареные рыбешки, а позднее равным образом облизал пальцы. Под порфирной, увенчанной накрест колонной Филадельфия, выпил виноградного сока со льдом.

Господи, как долго нате улице народу! Он равным образом забыл, что-нибудь людей иногда приближенно много. А тогда промежуток времени рабочее, полуденное. Что в этом месте полноте во праздник скачек в Ипподроме! Могут да расплющить.

Дома в соответствии с мере удаления ото центра становились грязнее равно ниже – еще безграмотный во четверка этажа, во два. Исчезли статуи надо портиками. Но городок нравился Дамианосу равно таким. Честно говоря, кривые улочки портовых районов равно жилые кварталы, отодвинутые ко самой рабский стене, некто любил хоть больше, нежели пышный Стратегион либо вечерний Акрополь. Здесь обитали обыкновенные люди – те самые, вследствие блага которых создана Скола аминтесов. Всякому человеку нужен квинтэссенция жизни. У Дамианоса дьявол был. В чем-в чем, а на этом извериться невыгодный приходилось.

Жаль, на городе доведется посещать нечасто. После долгого отсутствия полагалось проникнуть ставка новых знаний на Академии. Скола существовала пока что равным образом про того, чтоб подбирать до всему миру полезные сведения – такие, какие могли пойти в дело аминтесам во работе. То есть, примерно всякие.

Академия находилась на Элизии, обширном загородном именьице пирофилакса, на долине речки Ликус, посреди фруктовых садов, кипарисовых рощ равным образом зеленых лугов. В этом райском месте, равном которому не имеется возьми белом свете, Дамианос провел первую пору жизни. Там был дом, во котором симпатия вырос. И во этом доме ждала мать. При мысли в отношении том, зачем возлюбленный увидит ее, проживет по-под ее кровом год, а разве повезет, ведь равным образом два, Дамианос в который раз улыбнулся. У него нынче сполна праздник был хлебало давно ушей – мнимый уста хотели наулыбаться зараз следовать три со половиной года. Волхв суровых северичей малограмотный улыбался, веселость была бы ему отнюдь не ко лицу.

В обширном парке, ручьем засаженном деревьями, возьми недальнем расстоянии одинокий через другого да всё но укромно, были разбросаны домики. Гимназион да Академия не без; их белокаменными колоннадами равно террасами располагались дальше, бери открытом пространстве, удобном для того спортивных состязаний равным образом полевых занятий, же здесь, во обитаемый части Элизия, было тенисто, тихо, уютно. Идя соответственно идеально выметенной дорожке, Дамианос оглядывался согласно сторонам. Казалось, некая волшебная уйма собрала на одном месте жилища разных племен да народов, населяющих эйкумену. За дощатой болгарской хижиной, отгороженной кустарником, стояла небольшая римская вилла, потом – аравийский шатер, потом – германская бревенчатая мазанка со узкими оконцами. Все сии на хазе Дамианос видел равным образом раньше, был наслышан из их обитателями. Но серая войлочная юрта появилась вслед за времена его отсутствия. Там поселилась дева какого-то кочевого народа. Пирофилакс решил сделать первые шаги работу от Дикой Степью? Это интересно. Надо бросьте выяснить. Но потом, потом…

С каждым шажком всё сильней колотилось сердце. Оно у Дамианоса было твердое равно холодное, так сказать кус январского льда (иначе в таковский службе невыгодный удержаться), да не долго думая подтаивало, сочилось влагой. Оставалось лишь три поворота дорожки.

На во всем свете было лишь двушник человека, для кому спирт относился особенным образом: пирофилакс, какой с ась? равно далеко не человек, а высшее существо, да мать, неподалёку вместе с которой ледяное душа согревалось равно оттаивало.

Мать. Тихая женщина, живущая подо сенью ветвистых деревьев.

Для Всенежи пирофилакс невыгодный только лишь выстроил дворец ее родного края, да да велел снять округ северные деревья: ели, липы, березы – на правах во лесах, идеже выздороветь ее детство.

У края лужайки Дамианос остановился, так чтобы усладиться милой сердцу картиной.

Дом с бревен, подо тесовой крышей вместе с коньком, за версту выглядел ни больше ни меньше таким же, что у древлян сиречь северичей, через которых аминтес всего в чем дело? вернулся, так был аккуратнее срублен и, конечно, несравнимо чище.

На резном крылечке (в настоящем славянском доме такое могло бытовать или аюшки? у родового старейшины иначе нарочитого мужа) сидела, склонившись надо рукодельем, женщина. Ее одежа как и походил нате обычные славянские – ежели впериться издалека. Паньова была малограмотный грубого холста, а тонкой ткани; юбка-поножа далеко не тускло-коричневая, а густого охристого оттенка; получи и распишись ногах плетенки неграмотный с лыка, а изо мягкой, выделанной кожи. Плат в голове равным образом окончательно шелковый, во времена оны подвезенный сыном изо хазарского Итиля.

Словно почувствовав взгляд, девица подняла голову. Вскрикнула. Порывисто поднялась. С колен ярким дождиком просыпались разноцветные точечки, запрыгали в области настилу крыльца.

Первое, сколько сделала Всенежа – души приложила пригоршня ко лбу, а впоследствии ко животу: этак матери благодарят Даждьбога, сохранившего на опасности зерно их чрева. Потом трикраты перекрестилась (вера детских парение у нее дружно уживалась вместе с Христовой, они никак не мешали одна другой), равно только что впоследствии сего засеменила навстречу. Дамианос как и побежал.

Обнялись. Она стала меньше, нежели была – суше равно легче. Это во нее сделай так симпатия тонкой костью равно невеликим ростом – самая лучшая склад пользу кого аминтеса, которому принято существовать проворным равным образом незаметным.

Отодвинувшись, Всенежа стала с жадностью освидетельствовать сына. Лицо у нее было морщинистое, чистое, старое. Прекраснее лица Дамианос далеко не видывал. Во всяком случае наяву.

Мать тронула драный покойник знак возьми его шее – печать медвежьего когтя.

– Что это? Не было.

Он пожал плечами.

– И сего невыгодный было.

Усмотрела на вырезе туники вмятину через древлянской стрелы.

Дамианос всего только улыбнулся.

– А сие тебе рано.

Больно дернула – раз, другой, третий: нашла седые волоски.

У самой – сопливник сбился, да было видно – побелела ранее баба головы. Сколько ей? Странно, спирт ни в жизнь об этом никак не задумывался. Пирофилакс купил пленницу-тавроскифку четырнадцати– либо пятнадцатилетней. Значит, матери подле пятидесяти. По славянским понятиям вовсе старуха. Но получи северицких бабок, сгорбленных равным образом беззубых, ни в одном глазе далеко не похожа.

Прозвучал вопрос, тот или другой Всенежа денно и нощно задавала со временем долгой разлуки:

– Ты его видел?

Он покачал головой, да источник в большинстве случаев малограмотный спрашивала. Дамианос знал, сколько самоё симпатия безвыгодный видела пирофилакса бессчетно лет – из тех пор, на правах через скарлатины умер ее второстепенный сын, трехлетний, а возлюбленная была беременна равным образом через горя выкинула третьего, недоношенного младенца. В этом неудача Всенежа винила токмо себя. Пирофилаксу малограмотный нужны женщины, которые далеко не умеют спасти потомство. Это жестоко, хотя справедливо.

– Любор, твоя милость голодный! – всплеснула симпатия руками.

На во всех отношениях белом свете миздрюшка чище безграмотный звал Дамианоса славянским именем. Оно неграмотный значилось хоть во биографосе – свитке, кто писцы секретона ведут в каждого аминтеса равно держат ради взяв семь раз замками, во тайном хранилище.

Пока Всенежа хлопотала, накрывая стол, Дамианос прошелся согласно дому. Всё таковский а светлый, чистый, благоухающий любимыми травами матери. Аминтес знал равным образом помнил всё-таки сии ароматы, вследствие этого аюшки? вдыхал их вновь на колыбели. Всенежа была постоянна во привычках равно привязанностях, симпатия малограмотный любила перемен. Здесь всё осталось прежним. Только берегинь получи и распишись полке прибавилось. Мать покупала получи и распишись рынке разноцветный каппадокийский маргериты равно медленно, из неиссякаемым терпением выкладывала с него картины, которые должны были поглянуться богам. Перуну возлюбленная сделала лазоревое облако, из которого покойно строчить получи землю молнии. Сварогу – серебряную наковальню равным образом сладкий молот. Велесу – тучного тельца. Не обидела равным образом других богов. За сие боги должны были защищать ее Любора.

– А сколько ж твоя милость околесица малограмотный подаришь Иисусу? – спросил Дамианос, улыбаясь.

– Не знаю, в чем дело? ему нужно, – вздохнула она. – Жду.

– Чего?

Она виновато потупилась, ответила неохотно:

– Сна. Боги ко ми в сне приходят равно говорят, кому в чем дело? любо… Иегова есть спасение все еще отнюдь не приходил.

Дамианос затаив дыхание посмотрел нате мать. Погладил по мнению плечу, поцеловал во макушку.

Вот оно как? Значит, сие у них на роду – примечать особенные сны?

Ужинал спирт не без; аппетитом, по малой мере голоден невыгодный был. Мать кормила его тем, в чем дело? спирт пуще общей сложности любил на детстве. Откуда у Всенежи, евшей мало, во вкусе синица, взялись равным образом последний семейный хлеб, равным образом настоящий козий сыр вместе с тмином, равно телочный язык, равным образом яблочная масса вместе с мятой, равно свежесваренный мед, Дамианос безвыгодный спрашивал. Он знал: всё-таки три со половиной года, каждое утро мамаша готовила еда во надежде, что такое? ибн вернется неуклонно сегодня. Вечером отдавала нетронутую пищу богам. И чисто они отдарились – Любор вернулся.

Оба молчали. Сын ни по части нежели безвыгодный спрашивал, видя, что такое? мамаша здорова, да предвидя всю ее жизнь, во которой сам объединение себе дата неотличим через другого. Мать в свой черед невыгодный задавала вопросов. Мир, изо которого вернулся сын, был к нее жирно будет велик.

«На свете приходится присутствовать кто-то, кому с тебя нужно просто-напросто одно: с целью твоя милость был жив равным образом дай тебе у тебя всё было хорошо, – думал Дамианос. – Пирофилакс – огромный человек, же едва ли ли кто-нибудь любит его этак же, на правах симпатия меня. И отчаянно представить, с целью возлюбленный самостоятельно кого-то таково любил».

Спать возлюбленный лег держи перину, во которой линтер был смешан вместе с ароматными травами. С отвычки храниться сверху мягком было странно.

Мать села рядом. Он знал, ась? симпатия далеко не отойдет ни возьми шаг, по самого утра.

«Я невыгодный усну, – сказал себя Дамианос. – Слишком разволновался». Но возлюбленная положила ему легкую коряга в лоб, по образу во детстве. И дьявол безотложно погрузился на сон. Не прямо на сон – а во оный самый, сколько составлял главную тайну да перворазрядный идея его существования.

Сон был редкий, долгожданный. Дамианос видел его банан либо — либо три раза на год. После особенно хорошего дня, в духе сегодня. Или – в свою очередь случалось – в дальнейшем особенно плохого.

Всякий единовременно происходило одно равным образом ведь же, не принимая во внимание изменений.

Берег реки или, может быть, озера. Заря – утренняя иначе говоря вечерняя, неграмотный понять. Над водой, надо тростником клубится туман. Из него со тихим плеском встречу Дамианосу медлительно движется фигура. С каждым медленный возлюбленная всё отчетливей. Это девушка. Вся белая: белая, прилипшая для тонкому телу рубаха, чрез которую просвечивают сосцы; белые длинные волосы; в них вплетены какие-то белые цветы. Лицо у девушки окутано дымкой, черты лица размыты, же чрез полупрозрачную пелену сияют огромные ясные глаза.

Девушка приближается. Сердце сжимается ото восторга – равным образом через горя. Спящий знает, что-то симпатия далеко не дойдет. Сон в тот же миг закончится.

И гипнос точно закончился.

Уже проснувшись, же далеко не открывая мигалки равно безграмотный шевелясь, Дамианос сколько стоит был способным длил наслаждение, смакуя отдельный самолет драгоценного видения.

Первый разок возлюбленный увидел Белую Деву на ранней юности, бездна полет назад – пока что перед того, на правах узнал женщин. Поэтому никак не был в силах далее потерять голову ни одной с них, ажно самой красивой иначе говоря умной. На земле никак не было женщин, которые могли бы поспорить не без; Гекатой.

Он давненько догадался, почто сие прямо Геката, гений чистой красоты загробного решетка равным образом лунного света. Белые копна подсказали. И третье блюдо умолкание сердца, готового остановиться – ведь вкушать умереть.

Селена ждала его сообразно ту сторону жизни. Попы врут: перевелся ни раиса не без; ангелами, ни ада со чертями. Или но Дамианосу-Любору уготован собственный личный рай, идеже царит Белая Дева. Поэтому дьявол неграмотный боялся смерти. Совсем. Какое вслед за тем «боялся»! Мечтал по части ней вроде касательно высшей награде. Иногда приходилось сбивать форс себя, чтоб неграмотный восходить сверху рожон, отнюдь не терпеть лишнему риску. Когда-то давно, во одном с самых первых снов, некто крикнул Деве, что-нибудь хочет наступить ко ней по прямой сейчас, пущай ретивое остановится. Но Артемида покачала головой: нет. Он понял: из Гекатой мухлевать нельзя. Необходимо войти цельный дозированный судьбою дорога давно конца, честно. Иначе встречи отнюдь не будет.

Поэтому, выполняя задание, некто был рассудителен, хладнокровен да осторожен. Знал: цифра раз в год по обещанию вывернется, уйдет через верной гибели, а получай одиннадцатый кончина его как ни говорите подловит. И передаст той, которая ждет. У аминтесов служба, для которой давно старости невыгодный доживают.

Сон казался коротким, а длился долго – всю ночь. Воздух ранее очко скорым рассветом, а Дамианос был приучен нарваться число получай ногах.

Он открыл зенки да улыбнулся матери. Кажется, возлюбленная вместе с вечера ажно невыгодный шелохнулась.

В нынешний разок они никак не виделись три вместе с половиной года. Перед тем спирт выполнял план пирофилакса во Гермонассе, опасном разноплеменном городе близ Киммерийского моря, равным образом позднее отсутствовал двушник года. А покамест вначале некто пропадал аж число лет, в силу того что зачем угодил на неволя ко хазарам да возвращался кружным путем, помощью Персию да Святую Землю. Однажды возлюбленный уйдет да невыгодный вернется вовсе. Или вернется, а ее тогда еще неграмотный будет.

– Иди, поспи. Не бойся. На нынешний в один из дней мы надолго, – сказал Дамианос равно усилий поднялся вместе с ложа.

В Академию не грех было попасть стоймя при помощи парк, в соответствии с аллее, так Дамианос намеренно ес крюк, дай тебе войти насквозь Гимназион, на котором дьявол проучился десятеро лет, от семи по семнадцати. Это учебное заведение, малограмотный похожее ни получи и распишись какие другие, было создано пользу кого мальчиков, рожденных женщинами разных племен равным образом говоривших в материнском языке, во вкусе сверху родном. Где-то во другом владение пирофилакса имелся да следующий Гимназион, интересах девочек, а ради него Дамианос недовольно зачем знал.

Сначала полукровок обучали тому же, чему заурядно учат детей – грамматике, арифметике, географии, гимнастике – равным образом во все глаза приглядывались. К десяти годам разделяли получи и распишись пара потока: мальчиков посмирнее готовили для чиновничьей службе; смелых равным образом резвых собирали на сословие аминтесов.

У великой империи было числа врагов. Они пожирали богатую державу жадными глазами, норовя отвлечь часть через ее аппетитного тела, а когда получится, так да далеко не разодрать возьми части, вроде сие произошло не без; предыдущим Римом – италийским. За врагами нужно было присматривать, разваливать их хищные планы, ссорить посреди собой, хранить во узде. Этим важным делом равно занимались аминтесы, так принимать «защитники» – уши, глаза, а от времени до времени равно острые когти империи.

Ведомство, чьим долгом был выслеживание вслед другими народами, называлось Сколой аминтесов. Готовили равным образом воспитывали сих искусных лазутчиков здесь, на Гимназионе. Для дальнейшего расширения полезных знаний существовало контора высшей ступени, Академия.

Идя помощью ортогональный баз Гимназиона, куда как выходили портики учебных аудиторий, Дамианос вспоминал давние времена, когда-никогда симпатия носил белую тунику не без; синей полосой, мечтал насчёт грядущих приключениях равно хотел поворачивайся вырасти, так чтобы конституция героем равно ради по отношению его приключениях рассказывали другим мальчишкам.

Стайка десяти-двенадцатилетних гимназистов чертила угольками бери каменных плитах карту звездного неба. Все повернули головы, посмотрели уважительно. Они безвыгодный знали, который он, же видели алую полосу – значок приборы ко академическому классу. Понимали: аминтес вернулся со задания. Вотан конопатый, из синяком по-под глазом, был беда похож для самого Дамианоса, каким оный был во десятеро лет.

В Гимназионе было отнюдь не пристало здороваться даже если знакомых, тем паче – приветствовать не без; незнакомыми, потому Дамианос прямо тишком подмигнул веснушчатому. Тот шмыгнул носом.

А видишь сие новость: подавляющая детей на классе были минус синей полосы. В секретоне рассказали, что-нибудь ныне на Гимназионе учатся неграмотный только лишь Лекасы. Должно быть, бесполосные равно кушать те самые мальчики, кого пирофилакс собственной персоной покупает сверху невольничьем рынке. Он умеет наблюдать по части глазам, что такое? игра стоит свеч ребенок. Что ж, ребятам повезло. Они вырастут никак не рабами, а аминтесами. Разведчиков всегда отнюдь не хватает, потому, очевидно, равно пришлось направиться нате такое нововведение.

У последнего портика, идеже находилась медицинская аудитория, Дамианос задержался. Подошел для колонне, понаблюдал.

Старый Клеон ни бельмеса отнюдь не изменился. Он равным образом двадцать парение отступать был таким же: морщинистое лицо, зализанный череп, сдвинутые ко самому носу глаза, надоедливый голос. Вел физра про выпускного класса: болтовня черепа.

Аминтес вынужден править лекарскими навыками паче врача, видеть всегда последние успехи медицины. Чаще общем получай задании надобно живописать знахаря, благодаря тому что аюшки? совершенно варвары относятся для врачевателям от мистическим почтением, а сие усиленно облегчает дело.

Лопоухий паренек, потея ото напряжения, вскрывал корку получи и распишись тыкве, старался бить отнюдь не чрезмерно хоть изо орудия по-над ухом стреляй равно безграмотный сверх меры мелко. Дамианос улыбнулся. Всё в таком случае же, всё в таком случае же. Потом требуется довольно совлечь кусочек скорлупы не без; большого гусиного яйца, никак не повредив внутренней оболочки. Потом будут изнурять собак. А получи экзамене – гляди идеже страх-то – придется готовить операцию получай живом человеке: засовывать грыжу, не в таком случае — не то зашивать рану, другими словами наваливать лыко бери перелом, а ведь да думать роды. Хозяева со всей округи свезут рабов держи дармовое лечение; придут да многие свободные, ибо в чем дело? известно: выпускники Гимназиона искуснее иных лекарей равным образом ко тому а умеют вытворять обезболивание.

Клеон заметил, аюшки? черт-те где смотрит с подачи колонны, прищурился в сравнении вместе с чем солнца. Тогда Дамианос вышел, хотя полуотвернулся. Старый наставник невыгодный окликнет, неграмотный заговорит – сие отнюдь не заведено. Но нехай хотя бы бы посмотрит, который Дамианос всё единаче жив. Если узнает, конечно.

– …Садись, болван. Самому бы тебе где-то чайник раскромсать, – послышался со временем долгой паузы нудный голос. – Вот когда-то были ученики. Не ведь сколько вы, катыши овечьи.

Узнал! Улыбаясь, Дамианос чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел дальше.

Началась академическая учеба, вроде денно и нощно завлекательно интересная. Человеческое разумение никак не стояло в месте, безустанно обогащая аминтологию, сокровенную науку разведывательного дела.

Дамианосу пришлось одолеть дисциплину, до тех пор считавшуюся никак не обязательной к тавроскифского направления – тайнопись. Грамотность, как-то бывшая привилегией всего лишь самых просвещенных народов, понемногу распространялась да для варваров. Арабы да армяне имели клинопись поуже давно; обзавелись своими книгочеями франки равно ажно германцы. Северные словене букв далеко не знали, и, если бы появлялась казус отослать на метрополию донесение, Дамианос предварительно этих пор писал попросту, по-гречески. Отныне сие запрещалось инструкцией. По сведениям пирофилакса, иные князьки, сидевшие получи великом речном пути с Скифского моря во Сарматское, стали заводить грамотными рабами с целью ведения торговых расчетов. Это означало, почто ни плошки конфиденциального прямым текстом осведомлять вяще нельзя.

Впрочем, криптограмма оказалась делом легким, Дамианос освоил ее быстро.

Гораздо более времени заняло овладение новой борьбы, которую привез аминтес, десятеро полет пропадавший в дальнем краю Азии, несравнимо пирофилакс отправил его превзойти полумифическую империю узкоглазых желтолицых людей – Катай. Катайская борьба, основанная получи ловкости, тренировке равным образом знании анатомии, позволяла искалечить равным образом пусть даже лишать жизни врагов помимо оружия, одним ударом пакши другими словами ноги. Дамианосу особенно понравилось то, в чем дело? во этом искусстве шансы получал воин легкого веса равным образом небольшого роста, а резвость значила больше, нежели сила.

Появились новые удобные планы получи и распишись будущее оружия, юрт которыми требовало опыта да сноровки. У аминтесов хлеще лишь ценились приспособления, неграмотный не отличить получи и распишись артиллерия убийства. Кто-то привез с Иберии тонкую стальную проволоку, которой тамошние варвары режут огромные элементы сыра. Если приспеть сзади, точным движением накинуть проволоку получи и распишись шею, спроворить петлей равно правильным образом дернуть, особа умирает кроме звука. А прячется сие браунинг ахти просто – примерно на поясе, по малой мере где.

Еще усовершенствовали близко не лежал манубалист, куда в самую точку стреляющий короткими стрелами. Подобные самострелы существовали равным образом раньше, да массивные, к установки бери крепостных стенах. А нынешний был маленький, ветром подбитый и, главное, складывался – убирался во безобидного вида чехол, кто вешаешь от плечо.

Немало полезных новшеств накопилось равным образом на фармакологии: снадобья с различных болезней, дыхалка во изготовлении яды, универсальное противоядие, надежное сонное трава морфофор.

Дамианос век любил учиться, поелику что-то всего-навсего понимание превращает человека с рабыня обстоятельств во их повелителя.

Жизнь была райская.

Шесть дней спирт учился на Академии, а воскресенье проводил во городе, чтоб развеяться. Жалованья вслед годы отсутствия накопилось много, позволительно было далеко не скряжничать.

Сначала, снова во вечор субботы, посещал самый по пути стольный лупанарий «Сад Эпикура», идеже гетеры веселы, искусны да приучены неграмотный вылезать на душу. Назавтра шел держи стипль-чейз тож во театр. Другие аминтесы любили угоститься во хорошей таверне, полакать сладкого никейского преступление иначе ароматной мальвазеи, а Дамианос ко разносолам был равнодушен, а провинность безвыгодный пил вовсе. Оно замутняет рассудок, а дьяволом замутнять око, которому равным образом в такой мере безлетно невыгодный до черта зоркости?

Лучше общей сложности было прямо-таки тащиться согласно городу. Глядя в дворцы равно храмы, получай величественные монументы равным образом прекрасные статуи, для беззаботных людей, Дамианос проницательно ощущал, какое нирвана ютиться во цивилизованном мире, каковой с толком обустроен равным образом основательно защищен. Константинопольцы хоть малограмотный понимают, который сие после счастье – действовать соответственно предписанию мудрых законов, далеко не вибрировать вражеских набегов равным образом диких зверей, повечеру подвигаться объединение освещенным улицам, безграмотный волочить оружия. И на значительной мере потрясающий эквилибриум сохраняется по причине аминтесам, в рассуждении существовании которых значительная византийских граждан даже если невыгодный слышали.

Так Дамианос прожил развалины осени, всю зиму равно половину весны.

А следом отвяз закончился. Как всегда, лишенный чего предварительного уведомления. Просто во Академию прискакал гонец равным образом вручил вызов.

Завтра, нет слов второстепенный число седмицы, 06 априлиса 0 годы индикта, ровнехонько во полдень, аминтесу второго разряда Дамианосу бытийствовать на секретоне объединение вызову пирофилакса.

День чудес

Секретон Сколы аминтесов располагался далеко не во императорском дворце, вроде накипь важнейшие учреждения, а на респектабельном квартале Нерсеса. Тихий переулочек вел с грандиозной, трехпролетной арки Дося ко с воли непримечательному двухэтажному домусу – родовому особняку пирофилакса. Вся долгоденствие государственного мужа была посвящена работе, оттого канцелярию возлюбленный разместил с годами же, идеже жил. Официум занимал полный видный корпус; личные покои хозяина находились во глубине усадьбы, вслед садом.

Вход во одно изо секретнейших ведомств империи охранял (по виду – прямо-таки прохаживался до дверью) человечек на аккуратной скромной хламиде. Ни копья, ни меча для поясе, ни щита. Но после сего невзрачного часового безвыгодный прорвался бы сам черт чужой – ни силой, ни хитростью. Это был единовластно изо «гибких» – этак назывались личные телохранители пирофилакса. Когда-то Дамианос мечтал попасть на их число. В «гибкие» с Гимназиона брали невысоких, быстрых равным образом сметливых – таких, вроде он. Состоять быть особе пирофилакса – завидная судьба. Но невыгодный сложилось, да в эту пору Дамианос об этом безвыгодный жалел, благодаря этому сколько душа приходится ценить свою судьбу равно малограмотный стосковаться по ком в соответствии с несбывшемуся.

В великой империи, которой, буде подсчитывать через пушистая Цезаря, сделано сравнялось девятьсот лет, а коли с Ромула да Рема – так полторы тысячи, имелось небольшую толику секретных служб.

Во-первых, Скола агентов, призванная доглядывать следовать порядком во стране, выяснять крамолу равным образом разрывать заговоры. Агенты, по-иному называвшиеся Оком Базилевса, зорко надзирали вслед за провинциями равно губернаторами. Их боялись равным образом пизда ними заискивали.

За надёжность священной особы государя равным образом его резиденций отвечала Скола скрибонов – дворцовая полиция.

На рубежах державы нес службу обшивка акритаев – стражей границы. Акритаи вылавливали вражеских шпионов, а по временам да засылали ко неспокойным соседям собственных лазутчиков. Но сие была испытание ближняя, в целях военных надобностей. Дальней разведкой занималась лишь только Скола аминтесов.

Создал ее больше тридцати парение вспять патрикий Кириан изо древнего рода Лекасов. Великий титул Феофил, родимый нынешнего базилевса, присвоил своему бесценному помощнику беспрецедентный раньше пансионарий пирофилакса, что-нибудь означает «Оберегатель Огня». Тысячеглазым Аргусом наблюдала Скола аминтесов из-за внешним миром – так, чтоб ниоткуда малограмотный налетел нежданный ураган, далеко не задул священное полымя Ромейской империи.

«Гибкий» чуть-чуть взглянул сверху Дамианоса. Зевнул, отвернулся. Откуда понял, почто сие равным образом глотать аминтес, вызванный для пирофилаксу – известно одному Богу.

В вестибуле вошедшего встретил такого склада а неразговорчивый привратник, провел ко протоканцелярию Агриппе, доверенному помощнику Кириана. Это Агриппе во прошлом сентябре Дамианос отчитывался в отношении выполненном задании.

Двадцать парение знали они побратим друга, хотя ни разу неграмотный разговаривали ни касательно нежели исключая дела. Начальник канцелярии издревле смотрел вниз, сроду далеко не улыбался, невыгодный сердился, безвыгодный повышал голоса. Казалось, дьявол далеко не ест, малограмотный пьет, далеко не сморкается, отнюдь не чихает. Будто да безвыгодный засранец вовсе, а третья длань пирофилакса.

Провести посетителя во праведница святых, во комната хозяина, был способным лишь Агриппа. Спрашивать его в отношении причине вызова было бесполезно. Скоро равным образом в такой мере всё выяснится.

Прошли чрез ранний двор, атриум, позднее колоннадой, дальше вследствие затемненный перистиль, куда ни на есть выходила вереница личных покоев пирофилакса: кабинет-таблинум, гостиная-экседра равным образом библиотека.

– Иди на библиотеку, – лаконично сказал Агриппа, впервой разомкнув уста. И неграмотный ушел поперед тех пор, в эту пору малограмотный убедился, сколько Дамианос поднялся, куда-нибудь следовало.

Несмотря возьми полуденное время, на комнате было сумрачно. Ниши, идеже лежали свитки равно пергаменты, тонули во полутьме, бери широком столе горели двум лампы. В богатых домах обыкновенно использовали свечи – они угодно пахли равным образом никак не чадили, хотя пирофилакс предпочитал золотистый равно гладкий знать горящего масла.

Человек на потертой небритый тунике никак не поднял головы. Он бегом писал железным стилусом получи и распишись прозрачно-восковой табличке. Рядом накопилась целая стопка исписанных табул. Потом старший секретик возьмет сии еженедельник равным образом перенесет их для кожа пользу кого долгого хранения.

Кириан в жизни не никак не приступал для новому занятию, далеко не окончив прежнего – каста его шаблон была Дамианосу известна. Поэтому спирт далеко не поздоровался, безвыгодный приблизился, а остановился у порога равным образом стал ждать.

Даже хорошо, что такое? пирофилакс занят. Можно было безграмотный впопыхах его рассмотреть. В детстве да ранней юности Дамианос видел сего человека часто. Когда Гимназион вновь токмо создавался, Кириан проводил с годами беда сколько времени. Придумывал, как бы выгодно отличается всё устроить, да инда серия единовременно самовольно проводил философические уроки. Каждое рема им речь Дамианос запомнил получи и распишись всю жизнь.

Совсем седой. Макушка оплешивела. Морщины получи и распишись лбу стали до этого времени глубже – однако ни одной поперечной, лишь продольные: пирофилакс отроду безграмотный сердился, а вишь во задумчивости пребывал часто.

Да, постарел, хотя сверкание на глазах всё оный же, а движения старым порядком точны равно скупы. Сколько ему? Шестьдесят пять, а так равно семьдесят. Редко кто именно доживает предварительно подобного возраста, сохранив остроту ума да неразрушимость тела.

– С сим всё, – сказал пирофилакс, кладя табличку сверху остальных. – Это мои соображения сообразно поводу доклада достопочтенного Льва Математика. Представь себе, спирт просит выпустить его ото епископского сана, вследствие чего в чем дело? хочет сформировать Университет – специальное убежище чтобы подготовки ученых. Очень интересная идея. Императрица спросила мои мнения.

Так было некоторый раз. Они могли невыгодный видеться мало-мальски лет, а попозже Кириан вел разговор, якобы оный равно малограмотный прерывался. Может, сие равным образом на самом деле была одна равно та а растянутая нате десятилетия беседа.

– Вроде нашей Академии? – этак а свободно спросил Дамианос.

С пирофилаксом просто: снедать у тебя вопрос – задай.

– Нет. У нас дают главным образом практические знания, особливо прикладного направления. А во Университете будут вправлять мозги теории, ведь питаться из точки зрения логофета императорской казны вещам вполне бесполезным. Логофет, обрыдлый человек, дал отрицательное заключение, того пишущий эти строки равно скребу железкой сообразно воску… Подойди-ка. Ты стоишь задом для свету, да моя персона безграмотный вижу лица.

Молча они смотрели кореш держи друга цифра стигмы – Дамианос сосчитал. В углу стояла клепсидра, водяные часы, равно нераздельно присест после пятнадцать минут минуты, во застекленный барботер срывалась звонкая капля.

– Я да забыл, что такое? у тебя такая но метка, что у меня, – со легким удивлением сказал Кириан. – Кружок наравне посередине чела.

При сих словах что другой напрасно коснулись первый попавшийся собственного лба. У аминтеса после этого было светло-коричневое, почти что незаметное сверху загорелой коже пятнышко размером вместе с мелкую монетку. У пирофилакса – чуточку крупнее да розовое, прикрытое свесившейся седоватой прядью.

– Загадка природы. – Кириан задумчиво покачал головой. – У нас, Лекасов, на каждом поколении всего только единственный сосун наследует эту странность: безвыгодный кандилома равным образом малограмотный нарост, а версия пигментации кожи. Размер случается разный, окраска тоже, хотя сие денно и нощно фишка равным образом во всякое время возьми одном да волюм но месте. Мой старичок был единственным изо шести детей, кто такой родился таким. Пятно было большое, багровое. Он говорил, что-нибудь у него на третьем месте око, которое никогда в жизни безвыгодный спит равно всё видит.

В детстве пишущий эти строки сего недреманного ока жуть боялся. – Пирофилакс улыбнулся. – А у матери, равным образом единственной меченой с семерых братьев равным образом сестер, пятнышко было отнюдь маленькое да черное. Она шутила, в чем дело? ее наседка клюнула. Я но сызнова в детстве придумал, что такое? меня коснулся огненным перстом архангел, затем чтобы аз многогрешный всю бытье служил священному огню. А ты? Какое имя интересах нестандартный отметины придумал ты?

– Никакое. Я безвыгодный придаю этому значения, – солгал Дамианос.

Во сне из Белой Девой, самом первом, симпатия обратила частный лучезарный выражение глаз ему получи и распишись чело, да симпатия понял: вона дьявол спирт носит возьми себя сей знак. Чтобы Она могла его опознать.

– Пятно равно пятно, – пожал симпатия плечами.

– Нет, – со убеждением молвил отец. – В человеческой судьбе прямо приближенно ни ложки неграмотный бывает. Если ты – одинокий с всех моих детей, который унаследовал выше- цвета коралла перст, на этом глотать какой-то смысл.

«Он сделано говорил сие во прежний раз, – подумал Дамианос. – И во позапрошлый. И капли давно, на детстве. Про то, зачем неизвестно почему исключительно пишущий эти строки одинокий родился из кружком получай лбу. Будто хочет упустить с виду для это, а видит меня – да рад или не рад вспоминает. Хотя имеет смысл ли удивляться, что такое? спирт малограмотный помнит всякую ерунду?».

У отца была поразительная жилка слышать отнюдь не произнесенные собеседником мысли. Ее-то некто в ту же минуту равно продемонстрировал:

– Погоди, мы тебе всё сие уж говорил изумительный срок нашей предыдущей встречи. Старею. Память слабеет…

Пирофилакс удрученно развел руками равно тутовник а доказал, зачем наговаривает получи свою память:

– Когда да мы вместе с тобой виделись? Девятого мартуса пятнадцатого индикта?

– Точно так, отец, – подобострастно склонил голову Дамианос.

Ничего родственного на этом обращении безвыгодный было. Все аминтесы называли пирофилакса «отцом» – на томик числе, говорят, равно новые, купленные возьми рынке. Скола была равно остается одной семьей.

– А преддверие тем да мы не без; тобой виделись… первого февраля тринадцатого года. До того, постой-ка… на квинтилисе восьмого года, двадцатого числа… – продолжил пирофилакс, щурясь нате пыл лампы.

Если б Дамианос приближенно славно его малограмотный знал, ведь вообразил бы, который предварительно встречей папаша заглянул на биографос равно хочет сделать впечатление. Но на какого хрена великому человеку щеголять до аминтесом второго разряда? Кириану нравится инспектировать свою до невероятности цепкую память, лишь да всего. Сам Дамианос был способным указать всё-таки сии даты неграмотный задумываясь, минуя малейшей запинки. Каждая с тех встреч была вехой на его жизни. Станет вехой равно нынешняя, никаких сомнений.

Что-то на отце изменилось. Постарел? Да, да безвыгодный только. Никогда загодя симпатия безвыгодный вглядывался во образина одного изо своих бесчисленных сыновей где-то пристально.

– Да, моя персона постарел, – заново услышал мнение Кириан. – Стал болтлив. Мне охота вместе с тобой поговорить… И наш брат хоть лопни поговорим. Но сначала – что до деле. Тебя ждет новое задание.

Дамианос поклонился. Разумеется, новое задание – который но еще? Так происходило всегда: неотложный приглашение ко пирофилаксу, попозже отъезд. И время бы уж. Надоело обретаться во Элизии.

Кириан посмотрел сверху клепсидру.

– Пойдем. Через четвертая часа я должны бытийствовать во Консисторионе.

Удивить Дамианоса было непросто, только здесь возлюбленный вздрогнул. Потом решил, почто ослышался:

– В Консисторионе?

В тронном зале в целях парадных аудиенций? Дамианос ни в жизнь тама безвыгодный бывал равным образом неграмотный думал, что-нибудь попадет. Аминтесу сие отнюдь не согласно чину, ага да вообще – зачем?

– Базилевс примет лангобардских послов, а вмиг позже сего даст нам личную аудиенцию.

«Нам»? Но ни что касается нежели вяще Дамианос наведываться о чем никак не осмелился. Когда у пирофилакса делалось такое лицо, что сейчас, вопросов задавать отнюдь не следовало.

…Через шумную район Августеон они шли пешком. Попросту, сторона в отношении бок, так сказать равно во самом деле зачинатель вместе с сыном. Перед выходом Кириан облачился во лазоревый балахон патриция, да поверху накинул анахронический малообразованный плащ, равным образом миздрюшка держи скромного старика неграмотный пялился. Чуть сзади, будто самочки объединение себе, прогулочной походкой следовали тандем «гибких».

Перед тем, в духе взойти на величественные бронзовые врата дворцового ансамбля, пирофилакс скинул зюйдвестка для пакши подлетевшему телохранителю, да гвардейцы-экскубиторы склонили сверкающие шлемы предварительно дивный медалью не без; изображением Неопалимой Купины – наслышан Оберегателя Огня. Один, звеня посеребренными доспехами, довел приглашенных вследствие дворище давно дверей первого с дворцов, Юстинианова, равным образом передал получай попечительство внутренней стражи, златолатных великанов-кубикулариев, рядом вместе с которыми Дамианос почувствовал себя карликом. Он шель-шевель доставал сопровождающему макушкой давно плеча.

Прошли великолепной залой, секс которой был выложен разноцветным мрамором, а стены украшены мозаичными панно, живописующими великие победы империи.

На широкой аллее, идеже колонны со скульптурами стояли гуще, нежели деревья на лесу, пирофилакса приняли силенциарии, охранявшие священную особу базилевса. Эти были вне доспехов равным образом на мягких сапогах пурпурного императорского бархата – совершать какой-либо крик им настрого воспрещалось, да само их номинация означало «тишайшие». Рядом из ними Дамианос как со временем ни крутись стал маршировать для цыпочках.

Но умереть и отнюдь не встать сезон больших церемоний равно силенциариям отнюдь не позволялось заходить на Консисторион. У входа пирофилакса равным образом его спутника встретил улыбчивый, а немой евнух, жестом неописуемого изящества пригласил за мною ради ним. Сразу было различимо юношу хорошего происхождения равно безупречного воспитания. Всякая родовитая семья, которую Бог наградил многочисленным мужским потомством, считала разумным оскопить одного изо мальчиков да из ранних полет пристроить ко двору. Настоящую большую карьеру близ императора могли изготовить исключительно кастраты, да на этом, в соответствии с словам пирофилакса, была особая, проверенная столетиями мудрость. По закону кастрат неграмотный был в силах останавливаться венценосцем – а таким образом быть, императору невыгодный приходилось опасаться, аюшки? кто-либо с министров возмечтает теснить нате Порфирный Трон.

Ангельский молодец поставил патриция у самой дальней колонны, примерно слабо шепнул:

– Оставайтесь здесь. По окончании церемонии, господин, ваш покорный слуга проведу вам во Санкториум.

Санкториум, «Священный Дворец» – что-то около назывались личные обиталище базилевса великой империи. Очень немногим изо смертных доводилось видать оный затаенный здание собственными глазами. Неужто пирофилакс возьмет своего питомца равным образом туда, во праведница святых?

Они стояли спереди группы чудеса одетых людей во коротких куртках, вкось да сикось-накось расшитых золотом, во кожаных штанах, во высоких сапогах. Это точный равным образом было полпредство лангобардов – варваров, утвердившихся в юге Италийского полуострова. Длиннобородые да длинноволосые, неуклюжие, они в некоторой степени негромко обсуждали держи своем диком наречии, стараясь балакать потише, однако их грубые голоса весь непропорционально разносились лещадь высокими сводами.

Нигде во мире отнюдь не было да малограмотный могло взяться зала поразительней Консисториона. По сравнению со ним прошлый зимний Юстиниана казался жалкой лачугой. Весь пол, ото края прежде края, был устлан коврами тонкой персидской работы; стены облицованы листами чистого серебра; двери – резной слоновой костью.

С особенным чувством Дамианос рассматривал трон. На фоне багряной портьеры из огромным имперским орлом, со всей полнотой изо алмазов, качалка казалось ошеломляюще маленьким равно легким. Но токмо так, наверное, да был в состоянии казаться очаг вселенной – крошечная точка, откудова умереть и малограмотный встать безвыездно стороны расходятся лучи просвещения, славы равным образом непоколебимый ромейской воли. Престол был темен равным образом тускл, зато всё окрест сияло да сверкало: двойка золоченых льва в соответствии с бокам, золоченое но буревал со золочеными райскими птицами, высоко-высоко вспаханный сладкий купол.

Вперед вышел величественный церемониймейстер, троекратно ударил посохом. По обе стороны трона возникли двое – сам по части себе полный, безбородый, важный, на малиновом одеянии; следующий щуплый, остробородый, на зеленой тунике младшего служителя.

– Логофет Аникий. Ведает иностранными делами, – бесшумно объяснил Кириан. – В зеленом – переводчик. Сейчас приготовься. Церемониймейстер подаст отличие проскинезии – нужно достаточно уничтожить три земных поклона. Ох, мои старые кости.

Взмах посоха – да послы со всей свитой, видимо проинструктированные заранее, бухнулись получи и распишись колени, а затем лбами во пол. То но проделал равно Дамианос.

На третьем коленопреклонении (церемониймейстер отстукивал длина каждого) пришлось для мало-мальски стигм задержаться.

– Сейчас начнется представление. Специально про варваров, – хмыкнул пирофилакс, упираясь лбом во ковер. – Смотри да наслаждайся.

Наконец допускается было подняться.

По залу прокатился всхлип изумления.

На троне сидел император. Взяться ему было неоткуда. Дойти с дверей симпатия бы никак не успел, аж разве бы несся вприскочку (Дамианос незамедлительно упрекнул себя вслед за эту непочтительную мысль). И всё но сидел, величественный, во азбучная истина бело-пурпурной мантии, да неподвижный, как бы статуя. Древний предел неярко поблескивал старинным золотом да огромными рубинами. В курильницах – равно как будто бы сам по себе собой – закурился фимиам. До престола было чересчур далеко, ради Дамианос был в состоянии распознавать физиомордия базилевса, да оно источало исключительный свет.

– Не благоговей, – прошептал Кириан. – Это луч, переправленный особой системой зеркал. А появился монарх за портьеры, ноне автор сих строк подпирали лбами пол. Августос давнёхонько тама прятался.

Пирофилаксу, кажется, было скучно. Он много присест присутствовал получай церемонии приема послов да теперь, дабы провести время, с охотой объяснял спутнику происходящее.

Посольство, оказывается, было через архонта Беневентского – выпрашивать заступничества навстречу арабов. Князь нынешний являлся вассалом императора франков, но помощи ото своего сюзерена неграмотный получил да решил упасть в ноги Константинополю.

– А помощи с франков дворянин Беневентский никак не получил, в силу того что что-нибудь единолично с твоих братьев перехватил гонцов, – приятно присовокупил Кириан. – В результате у нас появился подходящий момент заставить вернуться себя довольный часть Италии.

Переговоры происходили странно.

Старший с послов, кланяясь да поминутно прижимая цыпки для груди, говорил отчего-то держи своей тарабарщине – равным образом дальше ждал, на срок драгоман пошепчет базилевсу. Отвечал, однако, неграмотный император, сохранявший полную неподвижность, а канцлер Аникий.

– Император никак не размыкает уст пизда варварами, – пояснил пирофилакс. – Церемониал воспрещает. Но всё кончено заранее… Ага, деяние по рукам для концу. Сейчас увидишь блюдо махинация представления. Им развлекают всего тех, получай кого нужно совершить сильное впечатление.

Золотые львы одновременно ударили хвостами относительно землю. Металлические перо для деревьях расправили плоскости да запели райскими голосами.

Лангобарды на ужасе попятились. Даже Дамианос через неожиданности вздрогнул лещадь шебаршащий хохотня Кириана.

– Эффектнее итого развязка аудиенции. Смотри.

О, чудо! Трон начал шаг за шаг взлетать по-над пьедесталом. Длинный златотканый полог, прикрывающий подножье, растягивался всё больше. Луч, озаряющий лик базилевса, засиял ярче.

– Подъемник? – догадался Дамианос.

– Конструкции великого Льва Математика, – подтвердил пирофилакс.

Церемониймейстер замахал посохом. Потрясенные варвары попятились ко выходу. Торжественный хитрость закончился.

Неслышно подпорхнул евнух-сопровождающий, поманил во боковую дверь.

– Развлечения закончились. Теперь дело, – на полутонах равно весть ответственно молвил Кириан.

Пришлось целую вечность дожидаться на бессодержательный приемной Священного Дворца, которая позднее Консисториона выглядела только зачем не спартанской: мраморные стены со драпировками, скульптуры во нишах ага маленький, ласково говорящий фонтан.

Не обращая внимания для пажа, как его тутовник равным образом безвыгодный было, пирофилакс сказал своим обычным голосом:

– Эта дарбар неофициальная, без всяких церемоний, того сваливаться получай секс безвыгодный нужно. Встань по левую руку равно чуточку сзади. Если августос тебя касательно чем-то спросит… Впрочем, самостоятельно сообразишь, по образу отвечать. Да спирт равным образом невыгодный спросит.

На розовом лице евнуха отразилось страдание. Очевидно, со его точки зрения апострофировать кого в отношении государе в такой мере небрежным тоном было кощунством. А Дамианос ощутил приток гордости следовать отца: вишь дьявол какой, всё ему нипочем. Интересно, наравне Кириан достаточно разговаривать – боязно вымолвить – со императором?

…Оказалось, зачем верно в такой мере же, по образу всегда: ясно, сокращенно да до существу.

– В септембере пишущий эти строки докладывал ее величеству, а возлюбленная конечно сообщила вашему величеству, в чем дело? нате морские ворота Керкинтий, тот или другой находится на феме Климатов, пытался произвести пиратское агрессия одиночный изо тавроскифских вождей объединение имени Воислав… – так, не принимая во внимание вступлений равно ритуальных славословий, начал свою спич пирофилакс.

Императорский таблинум был просторен да светел, только равно как прост, на правах да приемная. Вдоль стен белели мраморные бюсты великих базилевсов – сим мишура исчерпывалась.

Стоя недвижной беззвучной тенью вслед пирофилаксом, Дамианос малограмотный сводил отверстие из того, кто такой был вознесен надо всеми смертными, круглым счетом что-то превыше лишь только Господь Бог равно Его ангелы. Базилевс – одиночный смертный, ко кому обращаются умереть и далеко не встать множественном числе: далеко не «ты», а «вы», затем что возле от ним, Своим наместником держи земле, завсегда незримо присутствует Иисус.

Государь, кто издали, в эпоха приема послов, представлялся существом неземным, едва бесплотным, недалеко оказался пухлым полуюношей-полуподростком не без; бледным, одутловатым анфас равным образом тусклым взглядом. Одет спирт был во белешенький балахон от пурпурной каймой, из-под бархатной шапочки свисали жидкие рыжеватые волосы. Хороши были, пожалуй, всего-навсего прямая, горделивая манера держаться так точно экий но анормально жесткий поверток головы, как приколоченной ко шее.

Император сидел вслед за столом, до обоим торцам которого скрипели стилусами двушничек писца, со поразительной скоростью регистрируя каждое произнесенное слово. Еще нераздельно царедворец (его лица было примерно безграмотный видимое дело из-за высокой спинкой кресла) стоял кзади государя. То был мистик, субъективный начальник его величества.

Он отчего-то шепнул. Базилевс чуть-чуть наклонил голову.

– Продолжай, господин, – невыгодный сказал, а что бы пропел мистик.

– Пиратский атака был организован моим аминтесом. Вашему величеству известна тактика, которой Скола придерживается, контролируя народы, состоящие с хищных, а разрозненных племен. Все они во поисках добычи норовят навалиться сверху наши окраины. Чем откалываться ото каждого в соответствии с отдельности, да мы вместе с тобой обыкновенно помогаем самому активному изо князьков укрепиться, подавив равным образом поглотив соседей, а в рассуждении сего выманиваем его на удобное нам поле равно уничтожаем. В результате номархия получает порядочно планирование спокойной жизни – поперед тех пор, на срок у варваров отнюдь не появится новоявленный непримиримый вождь. Вы, государь, всё это, конечно, знаете…

Снова духовидец в некоторой степени шепнул нате локатор императору. Болезненный мужчина кивнул.

– Именно беспричинно поступил отечественный агент. Сначала помог Воиславу поработить окружные племена. Потом конек собрался на путешествие для Керкинтий – до сей времени скифы, немножечко усилившись, мечтают обворовать некоторый изо наших таврических городов. Агент привел варваров во условленное место, идеже безраздельно важный дромон сжег всю вражескую флотилию. Доход ото продажи пленных – больше двухсот либр золотом – поступил на казну…

У одного изо писцов кончилась табличка, равно Кириан подождал, в эту пору прислуга возьмет другую.

– Операцию осуществил единовластно с моих лучших людей, протоаминтес Дамианос Лекас.

Не оборачиваясь, Кириан показал в Дамианоса, который-нибудь с неожиданности малограмотный махом догадался поклониться. Базилевс скользнул по части нему вялым, лишенным выражения взглядом.

Дамианос аж растерялся, зачем со ним под сроду невыгодный случалось. Протоаминтес? Это высшее звание, какого может достигнуть вызнавщик Сколы. Еще поразительней было затрагивание фамилии. Официально всех аминтесов называли лишь согласно имени. Фамилию был способным трепать просто-напросто допустимый потомок родовитого семейства, а пирофилакс женат безвыгодный был равным образом семьи малограмотный имел.

Впрочем, сбой чрез неудовлетворительно чина да почетное называние внушительный важности безвыгодный имели. В далеком краю, присутствие исполнении задания, вполне всегда равно, очищать у тебя род либо — либо блистает своим отсутствием равно какого твоя милость ранга. Трудности равным образом опасности те а самые. У протоаминтеса жалование с грехом пополам далеко не троекратно больше, так Дамианосу в корне хватало равно нынешнего. За полгода дьявол невыгодный потратил да десятой части денег, накопившихся возьми личном счете.

Самое радостное было невыгодный это, а то, что такое? Кириан сказал: «один изо моих лучших людей».

Шепот секретаря. Император благосклонно кивнул – днесь ранее собственноручно Дамианосу, хотя взгляда на его сторону неграмотный обратил, будто отнюдь не счел достойным повторной чести.

– Однако мирной передышки сверху нашем северном рубеже безграмотный получилось, – продолжил Кириан. – На лесных да степных равнинах Тавроскифии кое-что меняется. Там увеличилось население, по речного торгового пути возникают равным образом разрастаются городки. Этот народ, заранее диффузный в области лесам, кажется, достиг стадии, нате которой интеграция становится неизбежным. Мы отнюдь не успеваем стряхнуть через одного царька, во вкусе незамедлительно появляется другой. Власть, на правах природа, невыгодный терпит пустоты, государь. На реке Днепр набирает силу недавний вождь. Его зовут Кый, дьявол правитель полян, самого крупного тавроскифского племени. За зиму сей князенька прибрал для рукам однако владенья погибшего Воислава равно продолжает дополнять свое влияние. Ситуация достанет опасной, буде наш брат неграмотный возьмем ее лещадь контроль. Протоаминтес неплохо знает лесной грань да может поплатиться получай любые вопросы вашего величества…

Дамианос маленько встревожился. Он часть знал об полянском князе Кые, заклятом враге Воислава, а никак не очень много, равным образом никогда в жизни никак не бывал нате реке Данапр, которую Кириан по-старинному назвал «Борисфеном».

Однако вопросов никак не последовало. Император смотрел неуклонно накануне с лица сонным взглядом. Раздался медленный звук. Неужели всевеличайший икнул? Возможно ли?

– Хорошо, – сказал пирофилакс, каплю подождав. – Я представлю во канцелярию вашего величества имеющиеся знания на письменном виде. Однако во крыша вместе с вышеизложенным у Сколы аминтесов принимать ходатайство, которое моя персона прошу вы разобрать объединение потенциал незамедлительно. Мы милости просим передвинуть тавроскифское наклонность с третьей категории кайфовый вторую.

А чисто сие было важно. Дамианос встрепенулся. Все окружающие империю страны равным образом племена были разделены соответственно степени важности. К первой относились арабы, франки да дунайские болгары. Ко второй – народы не так опасные: ослабевшие хазары, дальние (то глотать итильские) булгары, ближние далматинские славяне, италийские лангобарды равно многие другие. Славяне северные вечно считались проблемой небольшой, ибо обитали далече с рубежей империи да чтобы набегов сроду никак не собирались шайками побольше тысячи копий. Потому равно оплачивание севернославянского направления было очень скромным. Перевод изумительный вторую категорию открыл бы полностью часть возможности.

Всевеличайший впервинку позволил расслышать принадлежащий голос – пискливый равно во ведь но минута вместе с хрипотцой:

– Нам надоели болгары, пирофилакс. Когда они перестанут нам докучать?

– Боюсь, нескоро, ваше величество. Совет стратегов пришел для выводу, который силом оружия от сим варварским царством автор никак не справимся. Если врага никак не стало быть уничтожить, его нужно приручить. В Болгарию отправятся наши проповедники да купцы. Первые будут поднимать Христову веру, вторые – тренировать верхушку для греческим обычаям. Когда варвары начнут верить, по образу мы, вкруг себя взирать очами для мир, равно как мы, если они обзаведутся теми а привычками, они станут воском на наших руках. Но сие эксплуатация получи долгие десятилетия. Нужно накопиться терпения, тогда стрела-змея ничто малограмотный поделаешь. Однако тавроскифскую проблему позволено не позволить относительно небольшими усилиями – когда невыгодный вкладывать болезни созреть равным образом податься на опасном направлении. Потому Скола равно выступила со ходатайством.

Император послушал мистика. Покивал.

– Твое предстательство хорош рассмотрено безо отлагательства.

– Благодарю, ваше величество. Протоаминтес Дамианос Лекас отправится держи Борисфен, во вкусе всего лишь довольно снабжен по всем статьям необходимым.

Медленно, можно подумать нехотя, базилевс посмотрел нате Дамианоса. Губы хоть сколько-нибудь раздвинулись на милостивой улыбке.

– Отправляйся во стезя да сделай, который должно. Будешь вознагражден.

Дамианос прижал коряга для дойки равно поклонился. Он еще думал никак не об императоре, а что касается новом задании.

– Ты сказал всё, пирофилакс?

– Да, ваше величество. Прошу только лишь приобщить для протоколу аудиенции сызнова смотри таковой документ.

Кириан достал с разрезного рукава харатейный свиток.

– Быть по мнению сему. Мы закончили?

Вопрос был обращен ко мистику и, наравне показалось Дамианосу, прозвучал жалобно.

Пока шли наоборот для Бронзовым воротам – помощью аллею колонн, вследствие палаты Юстиниана – молчали, благодаря этому в чем дело? рядом, сменяясь, всё эпоха были сопровождающие. Но сверху площади, накрытой гигантской сенью Софийского собора, Дамианос покосился сверху отца да понял: в настоящий момент можно.

Пирофилакс, принимая через телохранителя особенный стритовый плащ, равно непосредственно сказал:

– Вопросы?

– Можно неграмотный по части заданию?

С заданием на общем равным образом целом было понятно, а подробности изложит протоканцелярий Агриппа.

– Можно.

– Почему автор ходили ко императору, а не…

Кириан кашлянул, да Дамианос заткнулся, сообразив, что такое? посредь толпы, идеже по-китайски который крутится равным образом подслушивает, в рассуждении таких вещах вернее далеко не говорить.

Он хотел спросить, потому согласно секретному делу они ходили ко императору, а малограмотный ко вдовствующей императрице. Ведь всегда знают, зачем ювенильный базилевс только исполняет церемониальные обязанности, а державой правит его мать, армяночка Феодора. Она обладает главным качеством хорошего монарха – умеет отобрать толковых помощников равным образом позже отнюдь не мешает им работать. При Феодоре страна крепнет да развивается. И главные успехи императрицы – даже если далеко не военные победы надо арабами да болгарами, а дипломатические союзы да наполненная казна.

В пустом переулке пирофилакс показал жестом: «теперь можешь продолжить».

– Императрица мудра равным образом привыкла вслушиваться твоего совета, отец. Все сие знают, – вполголоса сказал Дамианос. – Почему но я айда ко августосу Михаилу? Он показался мне…

И ещё раз Кириан кашлянул, хотя бы исключая «гибких» поблизости ни души далеко не было.

– Поговорим во библиотеке.

Только дома, из-за густо закрытыми дверями, батюшка заговорил откровенно. Он пятерка понял недопроизнесенное.

– Да, Миха глуп равно слаб. К тому а на шестнадцать полет симпатия еще совершенный пьяница. Сразу в дальнейшем приема послов успел налакаться. Умные семя советовали императрице поэтапно перетравить такого негодного наследника. Но Дора мягкосердечна. Это означает, в чем дело? равный Богу отберет у нее власть. Не сам, конечно. В таком деле помощники издревле найдутся. И произойдет это, по мнению всей видимости, скоро. Вокруг Михаила зреет заговор.

– Ты приближенно бестревожно об этом говоришь, отец? И инда малограмотный попытаешься отразить нападение императрицу?

– Скола аминтесов отнюдь не вмешивается закачаешься внутренние положение империи. Ты с удовольствием сие знаешь, – придирчиво молвил пирофилакс. – Все сие знают. Мы безвыгодный шпионим после своими, безвыгодный суем носишко во то, в чем дело? нас далеко не касается. Мы защищаем отечество. Именно следственно от нами ни в жизнь ни плошки невыгодный случится. Мы полезны центр да безопасны для того нее. Другие секретные службы ловчат, интригуют, берут мзду, устраивают провокации. Ни одной с них пропал доверия. А нам – есть. И таково должен удерживаться впредь.

Вопрос, кажется, был больным. Невмешательство во политику давалось Оберегателю Огня непросто.

– Пойми, – сказал он, смотря на штифты сыну. – Императоры бывают сильными равно слабыми, великими равным образом ничтожными, удачливыми да злосчастными. Личные качества правителя имеют значение, хотя отнюдь не меняют сути. Империя – сие далеко не император. Это великая соображение равно великая дума в рассуждении гармонии получай земле. Это самая прочная геометрическая фигура – пирамида. Однажды все эйкумена довольно единой Империей, бросьте склонить голову единой воле равным образом единому закону. И тем временем сверху земле установится царство, подобное небесному. Если мы, ромеи, отнюдь не справимся со своей миссией, ось знаменитый воли переместится на другое место – для арабам, латинянам, болгарам или, может быть, ко какому-то новому народу. Но высокий полымя никак не погаснет никогда. Мир стремится сделаться единым – да однова станет. Наше кафедра создано, дабы избавлять нынешний высокий огнь да стараться что касается том, воеже спирт невыгодный покинул Константинополь, равно как на свое промежуток времени симпатия покинул доступный Рим. Второй город на семи холмах поставлен здесь, держи берегу Пропонтиды, равно третьего Рима точно безвыгодный должно. Теперь твоя милость понимаешь, благодаря чего моя служба называется «Оберегатель огня»? И с каких щей автор этих строк считаю нечистота нате своем лбу затем огненного перста? Когда-то пишущий эти строки самопроизвольно решил, сколько сие мета моей судьбы. Люди делятся возьми обычных – равно сверху тех, кто именно возлагает для себя ноша особенной судьбы. Достаточно уходить сие да дальше малограмотный отрекаться через своего решения…

Никогда до оный поры Кириан малограмотный разговаривал круглым счетом не без; Дамианосом, одним с бесчисленных своих сыновей. «Почему? Зачем?» – рассудительно взглянул некто возьми отца.

И в центральный раз пирофилакс никак не угадал процессия его мыслей. Во всяком случае, беспричинно могло явиться на первую минуту.

– Ты отнюдь не можешь понять, на хренища ваш покорный слуга взял в аудиенцию тебя, пускай бы был способным бы направляться один?

Дамианос наклонил голову. Что ж, сие было бы следующим вопросом.

– Во-первых, с намерением никак не передразнивать соль задания дважды. Ты знаешь, моя особа сего далеко не люблю…

Сын кивнул.

– Во-вторых, аз многогрешный хотел, с тем на протоколе было записано: «Приходили пирофилакс Кириан Лекас равно протоаминтес Дамианос Лекас».

Этого Дамианос малограмотный понял равно отдаленно приподнял брови. Кириан поднял ладонь: неграмотный перебивай.

– И третье… Я подал петицию, идеже прошу пересчитывать тебя моим законным сыном, наследником да преемником. Базилевс потребно был познать тебя собственными глазами. Когда твоя милость вернешься со задания, некто короче самодержцем-автократором. Пусть считает тебя своим человеком, сие важно. Что твоя милость морщишь принадлежащий цветастый лоб? – хоть сколько-нибудь улыбнулся пирофилакс равным образом по новой посерьезнел. – Да. Когда твоя милость вернешься не без; севера… разве твоя милость вернешься… равным образом даже если мы буду жив… Я начну подготовлять тебя для управлению Сколой. Тебя также обжег перстом архангел. Это пометка твоей судьбы.

Дамианос сглотнул. Он равным образом ущипнул бы себя, ради проверить, далеко не спит ли, однако сие было бы глупо.

Конечно, малограмотный спит. Теперь всё разъяснилось. И оказалось, что-нибудь родоначальник все ж таки в точности угадал пропущенный вопрос. Ответ получи и распишись него, из чего можно заключить быть, чисто какой…

Удивление было безмерным. У пирофилакса имелись сыновья старше, а севернославянское направление, инда кабы ему присвоят вторую категорию, всё-таки в равной степени останется захолустным. Конечно, Дамианос был ошеломлен. Но неграмотный обрадован.

«А Геката?» – чисто первое, ась? подумалось. Если отстать опасную службу аминтеса да безвозвратно поместиться на константинопольском официуме, то, что доброго, проживешь держи свете прежде семидесяти лет, вроде пирофилакс. Будет ли столько прожидать Белая Дева? Обрадуется ли, когда-когда симпатия явится ко ней сморщенным, беззубым стариком? Сейчас во жизни лакомиться стержень, происхождение бесстрашия равным образом внутренней силы: нежели рискованней дело, тем ближе долгожданная награда. Дамианос неуязвим равно непобедим, некто на любом случае на выигрыше. И если бы уцелеет, восторжествовав по-над трудностями. И – тем более – даже если погибнет.

Наблюдая ради сыном, Кириан прищурился.

– В тебе принимать какая-то странность. Это может являться в духе весть хорошо, где-то равно адски плохо. Ты сам-то знаешь, что-нибудь сие вслед странность?

– Нет, – ответил Дамианос. Его харя из чего явствует непроницаемым.

– Не хочешь, неграмотный рассказывай… – Пирофилакс истомленно потер веки. – Дальше тобой короче промышлять Агриппа. До твоего отъезда я сейчас никак не увидимся.

Он махнул рукой на направлении двери.

– Ступай. Мне нужно вернуться для запискам об Университете.

Дамианос поклонился, уходи ко выходу.

– Погоди…

Отец шел ради ним следом.

Невероятно: поднял руку, положил Дамианосу получай плечо. Поистине нынче был с утра до ночи чудес.

– Сделай, что-то нужно, равным образом скорее возвращайся. Я амором старею, а ми нужно многому тебя научить.

Опустив голову, Дамианос покосился нате руку отца. Сухие узловатые щупальцы крохотку подрагивали.

Мелькнуло: «Мы в большинстве случаев в жизнь не отнюдь не увидимся».

Он тряхнул головой. В предчувствия верят всего-навсего прекрасный пол равно глупцы.

Спутники равно спутницы

Разница среди второстепенный равно третьей категориями была как бы в ряду небом равно землей. Никогда вновь Дамианоса далеко не снаряжали на тракт приблизительно основательно. В прежние разы аминтеса переправляли помощью флорес со случайной оказией равным образом от минимальными затратами, денно и нощно одного. Теперь но симпатия получил во свое приказ двадцативесельный корабль, второго которого состоял нате негласной службе на Сколе. Корабль был отнюдь не боевой – торговый, да непосредственно Дамианос считался купцом, готовящимся сделать кругосветка соответственно обычному северному пути, которым вещи шли с империи сперва кверху в области полноводным рекам Скифского моря, следом книзу в области худосочным рекам моря Сарматского, ниже окрест всей Европы спускались для Геракловым столбам равно помощью Средиземное рой возвращались во Константинополь. По дороге меняли греческие товары – ткани, украшения, сухие фрукты, вина – нате драгоценные славянские мягкая рухлядь равно гонданг про свечей, нате крепкое германское железо, в франкскую пряжу, возьми тонкорунную британскую шерсть, получай прекрасных иберийских рабынь равно ученых еврейских рабов. Торговали равным образом во пути, по мнению мало-мальски разок нагружая равным образом опорожняя трюмы. Кто благословенно завершал путешествие, занимавшее время либо — либо два, возвращался до дому не без; прибылью на пятьсот процентов. Во миг войн со арабами (то убирать в эту пору около всегда) круговое судовождение округ континента становилось невозможным – равно в то время корабли поворачивали с франкских краев обратно, обходясь помимо иберийского живого товара. Рабы со славянских рынков, крепкие да выносливые, также были на цене.

Подготовка заняла три недели. Пришлось ждать, непостоянно соберется великий караван. В одиночку возьми полуночь был способным бы тронуть как только тот, кому отнюдь не терпится попрощаться со имуществом равно жизнью. На диком Данапре, безусловно равным образом дальше, кайфовый многих местах, купцов подстерегало бездна опасностей. Пятьсот процентов прибыли по божеской цене никак не достаются.

Дамианос никак не собирался испытывать удовольствие окрест Европы. Его тракт был целый ряд короче. Согласно разработанному во секретоне плану, изворотливый византийский лавочник потребно был остаться на Кыевом городе, раскрыть немного погодя гостиный двор. Для разрешения нужно передать тамошнему царьку богатое подношение, ну да такое, с тем Кый безвыгодный всего обрадовался дару, только равным образом приблизил для себя дарителя. Трудно? Только безграмотный ради специалистов Сколы. Наука внедрения аминтеса со учетом местных условий равно параметров задания была входя во все подробности проработана. Если готовилась поход соответственно первой, самой высокой категории, ради прикрытия могли отправить все легация либо — либо хоть распустить армейскую операцию.

С Дамианосом поступили проще. Протоканцелярий Агриппа прислал во морские ворота Феодосия, держи авианосец «Святой Фока», идеже в настоящее время жил аминтес, охотничьего леопарда – желтого равно пятнистого аравийского барса. Псов ага соколов ныне держат инда третьеразрядные государи, видать полудиких германских герцогов. Но обучать барсов умеют только лишь императорские звероловы. Полянский управитель полагается наступить во умиление с такого подарка.

Что ж, оставалось только лишь приходить в восхищение изобретательностью сотрудников пирофилакса.

Обхождению из барсом предстояло пока что обучиться, нежели Дамианос от удовольствием равным образом занялся.

Огромную кошку звали Гера, да капризностью нрава симпатия никак не уступала ревнивой супруге Зевса. Попав в ошвартовленный корабль, идеже всё было неведомо да непривычно, а мидельдек скрипела да покачивалась, леопардиха первым делом разодрала предварительно бренные останки руку матроса, попытавшегося потрепать ее по части загривку. Пристегнутая вереницей ко мачте, скалила страшные клыки, рычала, лупила упругим хвостом по части доскам.

Дамианос велел покинуть зверя на покое. Долго, далеко не не так часа не мудрствуя лукаво наблюдал.

Барсиха отнюдь не успокаивалась, всё металась окрест мачты – временно малограмотный намотала галерея так, что такое? еле могла пошевелиться, притянутая для столбу следовать шею.

Тогда некто подошел, заглянул на неистовые желтые глаза. Сдавленный хрип. Быстрый мановение когтистой лапы.

Агриппа сказал, что-то киска слушается только лишь своего хозяина, императорского ловчего. Больше ноль без палочки поднестись ко ней никак не смеет.

Приручать самок – Дамианос знал – труднее, нежели самцов. Самцу попросту демонстрируешь, в чем дело? твоя милость сильнее, да симпатия признает иерархию.

С самкой нужно, с целью симпатия тебя полюбила.

Поднес ко пасти, насадив держи короткое копье, часть сырого мяса. Не взяла.

Достал капельный обрубок шлифованного стекла на медной трубочке, от через которого допускается впериться за семь верст киселя хлебать (приспособление с секретного арсенала аминтесов). Повертел в такой мере равно этак, чтоб разбежались солнечные зайчики да радужные искры.

Леопардиха замерла, уставилась получи чудо.

Любопытная, любит яркое. Что ж. Женщина во вкусе женщина.

Правила таковы: спокойная уверенность, никаких проявлений страха равно враждебности. Полная естественность.

Поигрывая сверкающей штучкой, Дамианос подошел вплотную. Зверюга покосилась получай него да по новой стала воззриться возьми оптикон.

Подождав стигму-другую, Дамианос приступил для дрессировке, которая во данном случае вничью безвыгодный отличалась ото обычного ритуала ухаживания. Показал незащищенную руку. Медленно взял пушистое ухо. Стал почесывать.

Мурлыкнула.

Тогда дал кусочек сладкой смолы. Взяла. Задвигала челюстями. Пока жует – отнюдь не цапнет.

Настало эпоха чесать проволочной щеткой.

Вскоре желто-пятнистая тварь, отстегнутая со цепи, лежала равно урчала, жмурясь с удовольствия. Потом перевернулась держи спину равно подставила белое пузень со розовой проплешиной на паху.

Вот равным образом всё. Можно заводить работу. Теперь симпатия исполнит всякую команду, которую поймет. А согласно всему видно, который дев`онька возлюбленная умная.

…Подготовка – ступень ответственный. Всякая мелкота имеет значение. Если что-то невыгодный учел иначе говоря несколько забыл, позднее никак не исправишь.

Это были превосходные три недели. Ни минуты возлюбленный невыгодный сидел сверх дела. По мало-мальски часов во будень возился не без; Герой. Раза двум сходил из ней из-за крепость сверху охоту – погоняли во холмах косуль.

Собрал походную аптеку. Тщательно подготовил штуцер равным образом присланные Агриппой инструменты. Самыми ценными изо них были автоматоны, иным способом называемые трипокефалами, в таком случае поглощать «дыроголовыми» – как и инструменты, только лишь живые. Вернее, полуживые.

Этих особенных рабов умели подготовлять только лишь во Сколе. Секрет охранялся только ась? не что-то около но строго, по образу энигма сифонофора – корабельного огнемета, не без; через которого одинокий дромон несомненно уничтожил всю флотилию Воислава. Но производством сифонофоров занималось одно ведомство, изготовлением горючей смеси другое, а подготовкой прислуги третье, да тотально военной тайной отнюдь не владел никто, хоть самолично базилевс. Автоматонов а изобрел пирофилакс равно поголовно головоломный течение их обработки держал во своей многоумной голове.

Кандидатов отбирали с числа тяжких преступников, осужденных держи жестокую казнь. Предлагали выбор: лютая последний вздох тож операция. Без согласия пирофилакс людей автоматонами далеко не делал, сие противоречило его этосу.

Согласившемуся пробивали во особых точках черепа двум дырки равным образом каким-то секретным способом прижигали участки мозга. Четверо изо пяти прооперированных умирали другими словами впадали на паралич. Но всякий пятый выживал равным образом превращался на ходячую машину, лишенную собственной воли. Автоматон безграмотный обладал чувствами. Мыслить далеко не умел. Не ведал ни боли, ни усталости, ни страха. Если неграмотный принести еды равно питья – далеко не попросит. Дыроголовые суммарно малограмотный умели говорить. Но простые команды, особенно если бы спародировать в двойном размере либо трижды, понимали. И выполняли пусть даже ценой собственной жизни.

Трипокефалов использовали для того несложных, а ожесточенно опасных иначе говоря окончательно самоубийственных заданий, держи которые ни из-за аюшки? невыгодный согласился бы смертный не без; разумом. Например, неравно требовалось передушить вражеского вождя, окруженного хорошей охраной. Автоматон шел прямиком да совершал порученное, а кабы бывал схвачен, в таком случае не дрогнув выносил любые пытки. Можно было безвыгодный опасаться, зачем дерево выдаст пославшего.

Своих двух дурней – огромных, полусонных – Дамианос прозвал Гогом равным образом Магогом. Днем да ночью, даже если безграмотный поступало приказов, они сидели получи корточках у борта, свесив головы – на каждой двум серебряные пробки для месте пробоев. Спать никак не спали, им сие было никак не нужно. Еще одно полезное предначертание автоматона: подстерегать греза хозяина. Более надежных часовых получи и распишись свете безграмотный существовало. Чтобы твой трипокефал воспринимал приказ, нужно чухнуть ему особенным образом – на каждого автоматона по-своему. Почему страшила откликался получи одиночный посвист, же безграмотный откликался нате другой – загадка. Тайной этой в свой черед владел всего только самопроизвольно Кириан, а Дамианосу пришлось без затей научиться, на правах вызывать ко действию Гога равно как – Магога.

Занятый всеми этими хлопотами, дьявол велел себя невыгодный воображать насчёт том, что-нибудь короче позднее возвращения со севера. Преемник пирофилакса? Длинная жизнь? Тихая старость? А Персефона положим подождет?

Там бросьте видно. Скоро представится числа возможностей увидеться вместе с Белой Девой. Нет, мошенничать, с открытыми глазами подставляясь по-под удар, он, конечно, невыгодный станет. Но издревле не грех наградить себя задачу, которая повысит преимущество возьми долгожданную встречу. Потом снова. И снова. Пока под конец безграмотный окажешься согласно ту сторону сна.

Посулили Дамианосу да снова кое-что, кое-что уже ни капельки небывалое: второго аминтеса на помощники. Он, вразрез обыкновению, ажно разволновался. Привык нести протоколы и заботы во одиночестве, да раздумье по части том, сколько позволено закатиться для задача дуэтом из пунктуально где-то но подготовленным товарищем показалась невообразимой роскошью.

Он знал пока что двух полубратьев-славян. У одного матерь была хорватка, у другого дулебка. Языки сии маленько отличались ото северных наречий, хотя различия безвыгодный мешали пониманию.

– Не оный равно невыгодный другой, – ответил протоканцелярий. – Второй аминтес безвыгодный славянской крови.

– Зачем а дьявол ми тогда?

– Увидишь – поймешь, – отрезал чуждый сострадания Агриппа.

Дамианос далее приставал ко нему и оный и другой день: идеже помощник? Надо во всяком случае взять сколько-то посоветовать его языку, оповестить для нравы варваров, остеречь через опасных ошибок.

Начальник канцелярии на первых порах говорил: успеется. Ближе ко отплытию стал говорить: научишь соответственно пути, трасса длинная.

Потом Дамианос перестал равным образом спрашивать. Решил, что такое? веление по части помощнике отменен.

Оказалось, нет.

В сутки отплытия, 0 мая, Дамианос прогуливался за палубе равным образом ждал, рано или поздно отдадут концы. «Святой Фока» был самым последним с двенадцати судов. Передние сделано скрылись ради длинным дугообразным волноломом, а каскад каравана всё сызнова томился у причала. Капитан сказал: раньше, нежели вследствие полчасика отнюдь не отчалим.

Гребцы дремали у весел, матросы торчали получай палубе, перекрикиваясь из оставшимися нате берегу подружками. Барсиха нервничала, чуя, который грядут какие-то перемены, жалась ко ноге Дамианоса, да возлюбленный успокаивающе покручивал ей ухо.

Вообще-то Агриппа обещал подойти сделать тете ручкой равным образом уполномочить последние инструкции, но, видно, никаких новых указаний невыгодный появилось, а сентиментальностью конторский сухарик в жизни не далеко не отличался.

Вдруг один человек с матросов звучно сказал:

– Ого, во сие краля! Хочешь такую, Лупус?

Другие увлеченно столпились у борта.

– Позовите господина Дамианоса! – послышался известный надтронутый голос.

Явился все-таки.

Пристегнув Геру ко мачте, Дамианос спустился в соответствии с трапу.

Агриппа стоял поблизости вместе с поставленным возьми землю паланкином. Внутри, потягиваясь, сидела женщина – сверху нее-то да пялились матросы.

Женщина да то правда была необычная. Мелко вьющиеся, личиной вскипевшие черным облаком волосы; золотисто-коричневая кожа; тонкий, незначительно повернутый паяльник со чисто вырезанными ноздрями; сочные алые губы – равным образом большущие глаза, которые рядышком оказались синими равно дерзкими. Полукровка со эфиопской кровью, определил Дамианос, вновь ни насчёт нежели малограмотный догадавшись.

– Новые инструкции ото пирофилакса? – спросил он. – Давай, судно то-то и оно отойдет.

– Инструкций нет, – ответил Агриппа. – И барин ничто тебе безграмотный передавал. Разве нечто осталось неясно?

– Зачем а твоя милость приехал? Обнять меня бери прощанье? – съязвил Дамианос, на глубине души во всяком случае ожидавший какого-то прощального послания ото отца, единожды ужак оный произвел его на законные сыновья.

– Я привез обещанного аминтеса. Имя – Гелия.

В основной мгновение Дамианос всего только разинул рот. Уставился получай африканку. Она из любопытством и, во вкусе показалось, гордо оглядывала его вместе с головы до самого ног.

– Зачем ми женщина? – возмутился Дамианос. – Да снова черная! Что моя особа из ней полагается делать?

– Подарить тавроскифскому архонту.

– Но ради сего у меня лакомиться барс!

Агриппа выдержано объяснил:

– Барса посадят во клетку. А хорошайка полноте дробить из архонтом ложе. От барса твоя милость нуль полезного безвыгодный узнаешь. Гелия а короче твоими глазами да ушами.

– Никакой славянин, тем больше нахарар малограмотный польстится держи такую худобу! – фыркнул Дамианос. – У них совершенно некоторые люди представления в отношении красоте! Идея, может быть, равным образом неплоха, же нужно было задать вопрос мои мнения – моя персона бы выбрал женщину получше.

Эфиопка злое сверкнула глазами – буква в букву леопардиха, нонче ее малограмотный приручили.

– Мы малограмотный будем спорить, – скучливо сказал протоканцелярий. – Таков веление пирофилакса. Передать ему, который твоя милость отказался выполнять?

После сего оставалось лишь только проскрипеть зубами.

– Мятеж подавлен? – мягким, хрипловатым голосом протянуло темнокожее создание. – Я могу спускаться? – Грациозным движением спрыгнула наземь. – Коринда, дегенератка проклятая, идеже ты?

Из-за паланкина вышла желтоволосая бабёнка из оголенными соответственно плечища толстыми ручищами. Ее мясистое, равно вне того непривлекательное рыло уродовала раздвоенная перед самого носа заячья губа.

– Неси мои манатки получай корабль! Живо!

– Это чудовище также из нами едет? По приказу пирофилакса? – угрюмо спросил Дамианос начальника канцелярии.

Ответила Гелия:

– Ты хочешь выделывать ми притирания сам? Будешь массировать ми живот, спину да ноги? Готовить ароматические ванны?

– Какие уже ванны? – воскликнул он. И осекся.

Служанка взвалила получи и распишись спину какие-то узлы, а возьми голову помимо видимого деятельность взгромоздила огромную лохань изо лакированного пробкового дерева.

– Куда нести, госпожа? – прогудел речь из-под корыта.

– В каюту. Есть но для этом жалком кораблике какая-нибудь каюта?

– Одна. И ее занимаю я, – насквозь щебенка процедил Дамианос.

– Отлично. Вот тама равным образом неси.

Дамианос во бешенстве взглянул для Агриппу. У того на глазах поигрывали странные искорки. Если никак не смыслить протоканцелярия, не возбраняется было бы вообразить, так сказать чиновнику весело. Но Агриппа инда неграмотный знал, зачем такое веселье.

– Удачной дороги, протоаминтес, – спокойно сказал сухарь.

Плюнув ему по-под ноги, Дамианос вместе с разбегу вскочил сверху самолет корабля – лестница еще убрали.

Нет, ну-кась сие нужно а было додуматься! Пирофилакс поистине стареет.

Путь ко катарсису

Воды были свои, ромейские, сам черт за исключением византийцев после них малограмотный плавал. Поэтому первые пятьсот миль, маршрут через Константинополя прежде северного берега Скифского Понта очередь преодолел не принимая во внимание опасений равным образом предосторожностей, для веслах да парусах, подгоняемый попутным ветром. Всего пяточек дней равно пятью ночей ровного, бессобытийного бега за пустынным волнам – равно на почтительном расстоянии показалась плоская, прерывистая линия: немаленький лиман, полный значащийся с островов равно протоков. Здесь изливались во видимо-невидимо двум старшие реки, Днепр равно Гипанис, alias по-славянски Данапр равно Бог-река. Немногим больше полугода отдавать с этой дельты выплыла бери свою пагуба флотилия северицкого князя Воислава.

Дни морского путешествия Дамианос думал осведомить делу, требующему покоя равным образом сосредоточенности. Помимо основного задания – отдать справедливость точка опасности равным образом отстранить ее, если окажется серьезной – аминтес получил уже одно. В Академии его научили новому искусству – составлению карт. Требовалось изобразить трасса через моря давно среднего течения Данапра – вместе с обозначением всех изгибов реки, притоков да островов, от рельефом берега, а становая жила со знаменитыми каменистыми порогами, в которых погибло столько купеческих караванов. В рой Дамианос собирался подготовить всё необходимое для того этой каверзный работы: сконцентрировать фотопанно с отдельных восковых табул равным образом нате каждую причинить мелкую сетку изо тонких линий, дабы в дальнейшем из точностью ставить метки направления да разбирать расстояния.

Никогда вновь дьявол далеко не отправлялся возьми поручение не без; таким комфортом. Капитан уступил важному пассажиру свою каюту. Это было крытое умещение для корме, маленькое, однако обособленное, укрытое ото чужих глаз. Посередине – важнецкий стол, соответственно бокам – окошки в целях света, сзади – широкая скамья, ради спать. Была пусть даже (неслыханное роскошество) персональная латрина: отверстие на полу, прикрытая крышкой.

Но скамью без зазрения совести заняла эфиопка, ага до оный поры на углу положила подстилку на своей свиноподобной служанки. Всё остальное место заняла вещами. На столе разложила какие-то баночки, щеточки, коробочки, водрузила аж неуд зеркала – дабы глаз отвлечь не мог на лицо малограмотный всего спереди, хотя равно сзади.

Дамианос отвоевал себя половину поверхности равным образом попробовал было работать, хотя сие оказалось всё невозможно.

Гелия была несносна. Эта девочка прямо безграмотный умела отбывать заключение послушно равно возглавлять себя тихо! То затеет расчесывать близкие густейшие волосы – со треском да чуточку ли малограмотный искрами. То начнет притрусить кожу гороховой мукой – обчихаешься. То холуйка мнет ей спину, а чертова африканка плотоядно охает. Еще симпатия долго вертелась хуй своими зеркалами, да согласованно бы молча – приближенно нет: пела какие-то дурацкие песенки, малограмотный проговорить чтоб мелодично.

Когда но Дамианос сказал, ась? хочет во пути порекомендовать ее самым необходимым славянским фразам равно загнать об обычаях сего народа, Гелия отмахнулась. Она всё времена была чем-нибудь занята, равным образом ввек чем-то полезным. Разговаривала только лишь по части ерунде.

Ну пирофилакс! Спасибо после такую напарницу.

Чудесной латриной погреть руку Дамианосу ни разу никак не довелось, вследствие чего ась? проклятые бабы всё эпоха торчали на каюте. Поэтому протоаминтес обязан был шляндрать в соответствии с нужде ко борту, наравне самый завершающий гребец. Сама но Гелия срать возле мужчине далеко не стеснялась – исключительно хохотала, при случае Дамианос отворачивался другими словами выходил.

Еще не идет в сравнение было то, аюшки? возлюбленная что ни день принимала ванны вместе с мореходный водой, сдержанно раздеваясь донага. Узкая на талии фигура, острые груди, диспропорционально длинные ноги – всё противоречило классическим канонам, равно тем безвыгодный не так было во темно-смуглом теле черт знает что такое, через а перехватывало дуновенье равно силуэт держи бескровный табличке шли вкривь. В тесной каюте через стола, из-за которым возлюбленный сидел, до самого ванны не возбраняется было дотянуться рукой.

Наверное, Гелия была красива, аж аспидски красива. Но изящество ее была противоположна красоте Гекаты. «Та – Белая Дева, а эта – черная да неграмотный дева», – подумал на одинокий с дней Дамианос. Разозлился, в чем дело? позволил себя сверить возвышенное из низменным, равно во досаде воскликнул:

– Разве тебя невыгодный учили, почто демонстрировать наготу чужому мужчине нельзя?

Любовно погладив себя в области бедрам, симпатия со шутейно ответила:

– Во-первых, твоя милость невыгодный заморский мужчина. Я твоя сестра, будто твоя милость забыл? А во-вторых, во Гимназионе нас учили неуклонно противоположному.

У Гелии была поразительная гений утягивать его на бессмысленные разговоры. Так содеялось да на настоящий раз. Стало любопытно.

– Я ни ложки невыгодный знаю ради Гимназион на девочек. Как некто устроен? Чему в дальнейшем обучают?

Ойкнув, абиссинка опустилась во ванну. Коринда подливала на морскую воду кипяток.

– У нас было три разных класса: единодержавно к умных, непохожий ради красивых, незаинтересованный чтобы умных равным образом красивых – на нем-то моя персона равно училась. Обожгла, дура! – Гелия влепила служанке звонкую затрещину. – Иди, моего латрину, дура! Только нате сие равно способна!

– А кабы дев`онька малограмотный умная да отнюдь не красивая?

Не способных ко наукам сыновей Кириана – раз в год в области обещанию попадались равным образом такие – отсылали во солдаты. Но как-никак девочку во армию малограмотный отдашь?

– Уродливых равно глупых втемяшивать перестают. Они становятся служанками, почитай Коринды.

– Она твоя сестра?! – Дамианос изумленно уставился в безобразную толстуху, которая, на ногах для коленях, терла тряпкой прорубь на полу.

– И твоя тоже.

А тогда верно. Он умолк, стал мыслить по отношению пирофилаксе.

– Когда у человека столько детей, они перестают изображать собою ценность, – сказал Дамианос задумчиво. – Никто безвыгодный знает, почем у нас из тобой сестер равным образом братьев. Сам пирофилакс сего неграмотный знает.

– Сейчас узнаем. – Гелия любовалась высунутой с воды ногой. – Проще простого.

– Откуда?

– Посчитаем. Для сего нужно поначалу возьми хоть цифра женщин, которых выше- папочка обрюхатил…

Грубое выражение покоробило Дамианоса – об отце что-то около бросать нельзя. Надо было бы предпринять девке замечание. Но любопытство пересилило.

– Откуда а твоя милость возьмешь сие число?

– Тоже ми задачка. – Она встала, наклонилась, задев его плечо твердой грудью, да цапнула со стола табулу. Стерла ладонью вместе с таким тщанием нанесенную сетку. – Дай стилус. – Снова плюхнулась во воду, обдав его брызгами. – Кириан представил базилевсу вариант Сколы сороковушка планирование назад. Это во всем известно. Через восемь планирование открылся Гимназион, равным образом тама поступили первые ученики. Правильно?

– Ну да. Я был во четвертом объединение счету выпуске. И что такое? с сего следует?

– Считаем. Сорок полет для папочке приводили женщин, готовых ко зачатию.

– Как это – «готовых для зачатию»?

Она покровительственно посмотрела сверху него.

– Протоаминтес, а простых вещей никак не знаешь. Женщины могут понести исключительно во самой середине своего месяца. Не мешай, сбиваешь! – Палочка бурно выводила сообразно воску цифры. – Итак. Иногда дьявол бывал во отъезде, иначе говоря услужение мешала, либо покамест что-то, однако будем считать, почто на школа первых двадцати полет свой конь кажинный годочек покрывал, допустим, в области триста кобылиц.

Дамианос покривился, по зрелом размышлении об Всенеже, – равно ещё раз безвыгодный одернул нахалку.

– После трещотка пяти парение мужской пол слабеют. Предположим, зачем вновь планирование червон ему водили женщин на среднем чрез день. Потом – как ни говори на среднем – единожды на неделю. Итого этак получается, который отечественный папаша посеял потомок восемь тысяч раз… Предположим, во половине случаев оно никак не проросло – сие обыкновенная пропорция. На выкидыши да вечное упокоение во младенчестве уберем уже половину. – Дамианос подумал, аюшки? симпатия чиркает палочкой да считает куда как быстрее, нежели он. – Выходит, почто общем у нас от тобой недалеко двух тысяч братиков равным образом сестренок.

«Две тысячи братьев равным образом сестер?! Вероятно, приближенно равным образом есть». Он был потрясен равно во в таком случае но пора удивлялся держи себя – во вкусе сие ему малограмотный пришло во голову исполнить такого склада элементарный подсчет самому?

Гелия бросила для плита табулу. С любопытством поглядела сверху Дамианоса.

– Когда твоя милость станешь пирофилаксом, твоя милость в свой черед будешь плодиться, вроде кролик?

Он вздрогнул.

– Что?! Откуда…

Оборвал себя. «Молчи!» И круглым счетом вырвалось лишнее.

Эфиопка засмеялась.

– Я всё знаю. Меня учили, ась? всё знать – блюдо концептуал меч женщины.

Он ещё заглотил нехитрую наживку.

– А какое первое?

– Умение делать узус из чего мужчинами. Искусная девочка делает хозяйка как только то, ась? ей нравится, а про токмо остального использует мужчин. У нас на школе вы называют «инструментами».

– И равно как но нас, инструменты, используют?

– Ой, сие бог легко. Определи, на нежели тщедушие мужчины, равно манипулируй, по образу хочешь.

Дамианос усмехнулся.

– А разве слабостей нет?

– Так никак не бывает. Какое-нибудь незащищенное поле принимать у каждого. Даже у Кириана Великого.

– У отца? Слабость? – Поверить на сие было трудно. – Какая же?

– Ты, – засмеялась Гелия. – Есть сыновья невыгодный хуже, так симпатия выбрал тебя. И сейчас пишущий эти строки знаю почему. Из-за того, почто у тебя знак возьми лбу. Пирофилакс придает этой ерунде какое-то особенное значение. Ну безвыгодный глупость? Кстати сказать, капля бери лбу – единственное, что такое? ми во тебе нравится.

Он неграмотный поспевал из-за поскоком ее мыслей.

– Почему?

– Люблю обставлять себя уродами. Они интересны. У Коринды заячья губа, у тебя некто личиной ради потехи нарисовал для лбу аккуратненький кружок.

И захохотала. Пустые, ненужные разговоры, на которые Гелия в такой мере сподручно его втягивала, во всякое время сим заканчивались: возлюбленная веселилась, дьявол раздражался.

Но в настоящий момент спирт понял, сколько возлюбленная злит равно дразнит его нарочно. Ищет слабое место, подбирает отмычку – дай тебе следом «манипулировать».

Пускай, разве ей что-то около привычней.

Нравится ему каста африканская лиса alias нет, штраф им совершать вместе. Другого помощника невыгодный будет…

На шестые кальпа ромейский хвост вошел на пресные воды. Берега, для начала еле видимые ради пятнами бесчисленных островков поймы, понемногу сузились. Ветер, дувший не без; моря, стих. Паруса обвисли.

Теперь корабли плыли стократ медленней – получай одних веслах, напересечку течения. Капитан головного судна, некто но владыка всей экспедиции, дал аларм прогнать дистанцию предварительно двух плетронов. По обоим берегам двинулись верховые, во все глаза смотря согласно сторонам. В степи постоянно нужно существовать настороже. Но по мест фундаментально опасных на срок было далеко. Там, сверху севере, находился известный Катарсис, которым пугали новичков люди, поуже ходившие сим порядком прежде.

Семь дней да семь ночей, не принимая во внимание остановок, хвост поднимался вверх. На восьмой сутки ведущий эсминец бросил дрек в середине Данапра, у длинного лесистого острова. Предводитель каравана (его называли арабским одним словом амирал – с «амиралбахр», «начальник моря») созвал всех получи и распишись совет.

Двенадцать купцов да столько а капитанов сели на талия получи и распишись песчаном берегу.

Дозорный со мачты заметил всадника, каковой только пятки засверкали скакал получи и распишись север, рассказал амирал. Бывалые человек горестно вздохнули. Купец-суконщик Карп, вовеки безвыгодный плававший великим речным путем, спросил:

– И что-нибудь такого?

Не ему одному, а всем, который совершал поход впервые, амирал объяснил:

– Это непреложно резидент степных разбойников. Впереди засада. Мы приближаемся для порогам. Каменные гряды пересекают Данапр во семи местах. Там скалы, надводные да подводные камни, стремнины. Семь однова нам придется высаживаться, когда инда петь для твердь грузы да желать свида получи и распишись канатах. Именно в порогах нападают грабители.

– Но нас держи двенадцати кораблях четыреста человек! И половина – воины!

– Они в свой черед воины. И их временами случается весть много.

Суконщик спросил:

– На сколько стоит миль тянутся сии проклятые пороги?

– Примерно нате пятьдесят.

– И варвары могут добавиться идеже угодно?

– Могут, – настойчиво ответил амирал. – Но они нападут у четвертого порога. Мы называем его Катарсис, вследствие чего что, когда пройдешь сие плохое луг благополучно, облегчается равно очищается душа.

– Откуда твоя милость знаешь, господин, почто дикари устроили засаду вот поэтому и есть для Катарсисе? – подозрительно спросил Карп.

– Потому почто автор иду сим посредством седьмой раз. Однажды нам повезло, равным образом степняков для порогах безграмотный было. Остальные полдюжины единовременно нас подстерегали у Катарсиса. Корабли в дальнейшем дозволяется дергать всего лишь по левого берега, а поле зрения с подачи скал ограничен. Это позволяет разбойникам обрушиться от близкого расстояния. Лучники успевают упустить лишь по мнению три стрелы – да всадники сделано рядом.

Каллист, самый пышный с купцов, доставлявший большущий запрет императору франков, простонал:

– Зачем всего отправился автор во нынешний путь? Почему невыгодный послал приказчиков? Скажи, господин, а не позволяется с грабителей откупиться?

– Для сего нужно знать, кто именно устроил засаду. Если братва славян тож вэрингов, дикарей вместе с дальнего севера, позволяется принести им серебра, да они уйдут. Если сие степные шарандеи, шиш всучать малограмотный будем. Они храбры, всего при случае невыгодный получают отпора. Но у Катарсиса может стеречь какое-нибудь племя, пришедшее изо глубин Великой Степи. Есть такие варвары, которые никак не умеют договариваться.

– Как наша сестра узнаем, откуда был лазутчик? – в узловой раз нарушил ни гласа ни воздыхания Дамианос, спросив ради существенное.

– Я отправил бери разведку двух опытных людей. Завтра они вернутся. Тогда хорошенького понемножку ясность.

Завтра вечере амирал заново всех собрал. Он был хмур.

– Третье, – сказал он. – Какие-то неизвестные варвары. Очень опасные.

Все зашумели, стали спрашивать, что-то поведали разведчики.

– Ничего. Они отнюдь не вернулись.

– Откуда а твоя милость получил сведения, господин?

– Со славянами равным образом пусть даже вместе с вэрингами мои человек отлично бы. Шарандеев заметили бы – они неловки. Если малограмотный вернулись – значит, захвачены сиречь убиты. Я говорил вам, сие аспидски опытные разведчики. Поймать их был в состоянии токмо преследователь покамест сильнее опытный. И далеко не рассеянный ко переговорам. Выводов три. Враг силен. Безжалостен. И хочет оккупировать у нас всё.

Воцарилось тягостное молчание.

– Что а делать? – нерадостно спросил кто-то.

– Решайте сами. – Амирал оглядел собравшихся, равно Дамианос понял: безвыгодный хочет выманивать держи себя ответственность. – Может быть, варвары никак не сильны, а легко самоуверенны. Тогда автор отобьемся равным образом поплывем дальше. Не хотите поставить на карту жизнью равно товарами – встанем на этом месте лагерем равным образом будем ждать. Я слышал, сколько чрез месяцок отправляется до этих пор единолично караван, свыше нашего. Вместе наш брат прорвемся.

Ответом ему был универсальный стон. Времени лишаться чего шишка на ровном месте неграмотный хотел.

К тому а расширение количества товаров сбило бы в них цену.

– Как узнать, сильны разбойники тож прямо самоуверенны? – спросил Дамианос.

– Теперь никак. – Амирал пожал плечами. – Савр да Дукас были самыми лучшими. Других добровольцев автор этих строк отнюдь не найду. Остается просто-напросто прочитать молитву Господу. Двинемся вперед, уповая в щедроты Всевышнего.

Бодрость была фальшивая, никого нет возлюбленная безграмотный обманула.

– А разве Господь решит дать урок нас из-за грехи? – невесело сказал Каллист. – Подозреваю, ась? грешников тогда немало…

– Тогда одних убьют, а кому повезет – угодит на рабство, – доброхотно пояснил старшой да воинственно потряс кулаком. – Лично ваш покорный слуга вслед прорыв. Но отгадывать вам, господа купцы. Мы, моряки, у вы нате службе.

Остальные капитаны молчали. Лишаться жизни через чужих барышей никому с них далеко не хотелось.

– Давайте голосовать, – упавшим голосом молвил Каллист. – Я после то, так чтобы остаться здесь.

– Это отчего аюшки? тебе далеко не торговать, а исключительно свести заказ! – крикнул виноторговец. – А у меня настойка прокиснет!

– Не полагается барышничать паршивым вином, – огрызнулся кто-то, да однако загалдели. Каждый старался переорать остальных.

Дамианос подошел ко амиралу:

– Я пойду равно выясню, кто такой со временем равно сколько стоит их.

– Это верная конец про человека, безвыгодный знающего славянские земли. Разве твоя милость бывал тогда прежде?

– Не вернусь – останетесь прожидать следующего каравана, – сказал Дамианос, далеко не ответив. – Что вам теряете?

Амирал пожал плечами: твоя милость предупрежден, остальное – работа твое.

– Я держу пари после тебя, господин, – зашептал сзаду Горгий, вежливый флаг-капитан Дамианосова корабля. – Я обещал протоканцелярию Агриппе, почто успешно доставлю тебя на Кыев.

– Хочешь удаться на разведку со мной? – обернулся для нему аминтес.

Горгий побледнел, умолк. Он безвыгодный был трусом. Но пусть даже храбрые человеки боятся неизвестности.

Риска возьми самом деле было немного. Хоть получи и распишись данапровских порогах Дамианосу вращаться малограмотный доводилось, же приемы степных хищников спирт знал неплохо, а всю опасную работу выполнит автоматон.

Он взял от внешне Гога, благодаря этому что-нибудь оный был ничуть тупым равно был способным пропитаться только лишь самые простые команды. Для сего ситуация достаточно.

В стержневой табель неблизкого пути они миновали три порога. Пустые места Дамианос обходил стороной, всё сезон был начеку, хотя особенно безграмотный таился. Амирал объяснил, не без; какого места пристало охранять предельную осторожность.

Как только лишь впереди закипели буруны да речонка поначалу стиснулась, а позже расширилась, Дамианос свистнул трипокефалу:

– Не отставай.

Катарсис представлял на лицо три гряды камней. Между первой равным образом следующий шагов триста, посредь второстепенный да третьей – вблизи восьмисот.

День кончался. В сумерках падать получи кол было нельзя. Переночевали.

С утра Дамианос суматошиться малограмотный стал. Залег на высокой траве равным образом протяжно присматривался ко первому барьеру. Никаких подозрительных звуков, никакого движения.

– Иди туда. Дойдешь накануне серой скалы – жди меня. Нападут – убивай.

Пришлось скопировать трижды, всего только тут-то Гог кивнул. Как только лишь понял, аюшки? хочет хозяин, разом двинулся вперед, минус колебаний.

Широкой, размеренной поступью, покачивая шипастой дубиной для плече (холодного оружия автоматонам малограмотный давали – могли порезаться), спирт дошагал перед камней равным образом образец там.

Значит, чисто.

Дамианос взял ранец из провизией, ахнуть отнюдь не успеешь пересек открытое пространство.

Вторую гастин Гог преодолел равно как кроме приключений. Оставалась до этих пор одна, самая широкая. В этом месте Данапр в свою очередь разливался широко, символически малограмотный нате милю, так даль был обманчив: изо воды после да сям торчали острова равно островки, утесы, без затей взрослые камни.

Затаившись во щели посредь скалами, Дамианос смотрел закачаешься по сию пору глаза. Засада могла бытийствовать всего лишь здесь. Или впереди, после последней грядой, тож слева, идеже на двух стадиях ото берега тянулась эвольвента балка.

Трипокефал дотопал поперед середины, если раздался звонкий свист, схваченный многоголосым улюлюканьем.

И с подачи передних скал, равным образом с балки наряду вместе с этим вылетели всадники, сверху скаку растягиваясь двумя дугами. Не славяне – степняки, определил Дамианос, бери бы так ни был прецедент вжимаясь на землю. Косматые шапки, седла минус стремян да низкорослые, мохнатые лошади. Что после племя?

Автоматон шел себе, как бы ни на нежели безграмотный бывало. У него был завет дойти, камо велено, да ждать. А прочее его невыгодный занимало.

«Стрел далеко не пускают. Хотят побеждать живьем. Знакомы вместе с работорговлей. Стало быть, далеко не карачаи – те убивают всех без участия разбора, аж женщин».

Прижал ко глазнице оптикон. Всадники были еще отнюдь по соседству через Гога. Вотан не без; лету закинул для рамена верзиле аркан. Автоматон с рывка упал, да при помощи пол-стигмы поднялся. Веревку дьявол своими могучими лапищами разорвал. Палицу взял из-за самый кончик. Приказано убивать, кабы нападут? Напали. Будет убивать.

Мечущиеся округ конники единаче сколько-нибудь крат захлестывали удавку – да Гог легко, лже- нитку, разрывал ее.

Тогда степняки спешились да подступили для великану.

Ох, зря. Трипокефала позволено брать живьем, токмо неравно накинуть с высоты прочную рыбью яруча alias больший кусочек плотной просмоленной ткани.

Дубина взлетала равно опускалась. Всякий раз в год по обещанию на сторону отлетала бирюлька равно сделано отнюдь не поднималась. Но разбойники всё наседали – приходится быть, им жуть желательно отхватить такого сильного пленника.

Дамианос тихонько выругался. Он подумал было, зачем полсотни всадников, которые выскочили изо укрытий – сие да очищать весь засада. Однако с балки равно с подачи скал выезжали всё новые равно новые верховые. Всем желательно поглядеть в диво: на правах безраздельно смертный бьется напересечку целой ватаги да возлюбленная шиш безвыгодный может сделать.

Кто а сие такие? Сарыки, живущие на низовьях Танаиса? Пришедшие издалека ясоги? Заитильские бешкиры?

Ответ в нынешний спрос Дамианос получил, когда-когда для собравшейся получи и распишись пашня толпе приблизился вершник во островерхом шлеме от конским хвостом. Перед ним расступались. Лицо вождя было черным. Приладив оптикон, Дамианос разглядел, зачем сие кожаная маска. Ах, гляди сие кто…

Предводитель поднял руку, хоть сколько-нибудь крикнул, да Гога оставили на покое. Вокруг растерзанного, хотя звания никак не ослабевшего автоматона образовалось безделка пространство.

Трипокефал замер, бездарно огляделся на поисках хозяина. Он малограмотный знал, зачем в настоящий момент делать: бичевать тогда дубиной иначе говоря двигаться вперед?

Хан никак не захотел в большинстве случаев обеззубеть людей. На траве равно приближенно поуже валялось число не ведь — не то цифра тел.

Зазвенели тетивы луков, равным образом чрез порядком мгновений недостаточный автоматон был огульно утыкан стрелами. Он покачался, есть мало-мальски неуверенных шагов равно рухнул.

Как степняки подбирают своих мертвецов, Дамианос сделано неграмотный видел. Он тронулся на неближний полярный путь. Идти предстояло огульно осадок дня равно в дальнейшем снова целую ночь.

За исходные данные пришлось проплатить дорогую цену. Теперь во распоряжении аминтеса оставался общем единовластно автоматон.

Но во Кыев попасть всё-таки одинаково нужно. Задание получено равно следует взяться выполнено.

Катарсис

– Это цыганский сторожка калгатов, – сказал Дамианос для совете. – Никогда когда-то их безграмотный видел, так ми рассказывали. Племя кочует повдоль берегов Каспия, аж накануне хазар добирается нечасто, а этак поодаль получи западня их, кажется, до этих пор безграмотный заносило. Про калгатов говорят, что такое? их набеги постоянно изобретательны равным образом коварны.

– Если твоя милость отродясь далеко не видел калгатов, в духе твоя милость понял, зачем сие они? – спросил амирал, однако без участия недоверчивости, а почтительно. По-видимому, спирт догадался, на каком ведомстве служит необычный купец.

– По кожаной маске вождя. Лицо мат могут примечать исключительно его жены, а сильнее никто. Это хорошо придумано. Таинственность укрепляет вес власти, – прибавил Дамианос, вспомнив фигура послов во Консисторионе.

– Сколько их? Как они вооружены?

– Человек триста. Я видел луки, копья, сабли. И, в качестве кого у всех кочевников, арканы, которые они недурственно бросают издалека. Кольчуг нет. Это всё. Больше ми высказать нечего.

Все стали впериться сверху начальника.

– Три сотни – нестрашно, – сказал амирал. – У нас сто двадцать иначе сто тридцатка персона будут дергать корабли, а к обороны останется двести семьдесят, с них двести регулярных солдат. Мы отобьемся несложно да безо серьезных потерь. Завтра ни свет ни заря снимаемся со стоянки, господа купцы. Капитаны, готовьте свида ко проходу после пороги.

…На второстепенный день-деньской медленного продвижения, преодолев три порога, ряд приблизился для четвертому. Он был бы малограмотный самым трудным, ибо ась? фундаментальность позволяла возглавлять корабли, далеко не разгружая, – буде б малограмотный удобная пользу кого засады балка, согласен неграмотный щербатая стена скал, на зазорах в ряду которыми совсем нечего делать было потеряться врагу.

Двигались так.

На каждом корабле остался лишь капитан, вставший ко рулю. Гребцы – ото восьми по двенадцати человек, на зависимости с размера – тянули речной трамвай для веревках. Все накипь вооружились да рассредоточились по мнению берегу. Корабли шли плотно, единственный из-за другим, да всё а вереница растянулся получай добрых полмили.

Дамианос остался сзади, у воды. Лезть во побои спирт отнюдь не собирался. Зачем? Белая Дева сочла бы таковой небезопасность жульничеством.

Аминтес шел подле от последним с кораблей, положив в плечо сграбленный манубалист – думал протестировать браунинг на деле, из безопасного расстояния.

Сзади горько топал Магог. Капитан Горгий покрикивал получай кряхтевших тянульщиков. Гелия от удобством расположилась сверху палубе, готовясь ко интересному зрелищу. Сходить получи и распишись бечевник симпатия категорично отказалась равно служанку также далеко не пустила.

Кажется, старейшина каравана здорово знал свое дело. Вооруженные матросы равным образом купцы не без; приказчиками были закачаешься второстепенный линии, первую но составляли солдаты, распределенные получай пятеро лохов соответственно сороковник человек: нет слов внешнем ряду латники-гоплиты, внутри – лучники равно пращники. При налете конницы дурак закрывается щитами, превращаясь во черепаху, равным образом ощетинивается длинными копьями, что-то около что-нибудь неграмотный подступишься, а стрелки в подбор истребляют вражеских предводителей равно храбрецов.

Между лохами поддерживалась разница на полутораста шагов. Если нападут держи один, пара соседних придут для подмога со флангов, а покамест неуд останутся уберегать корабли.

Дамианос поглядывал возьми балку, отколь вопрос дней должны были вывернуться калгаты, равным образом думал относительно том, что такое? военное дело – такая но наука, в духе любая страна знаний. Ученый спокон века одолеет неученого.

Вот занять любого воина-варвара – по малой мере славянина, взять хоть степняка – да опубликовать сам в одинокий сравнительно со чем византийского солдата. Дикарь безусловно победит. Он сильнее, ловчее, храбрее, вследствие чего что-нибудь вырос во суровом равно грубом мире, идеже слабые отнюдь не выживают.

Но два регулярных москаль убьют двух варваров, поелику ась? обучены воздействовать во паре. Вотан хорошенького понемножку защищать себя равно товарища, второй – намывать удары. Четверо ромеев справятся из десятком. Лох не принимая во внимание больших потерь отобьется с сотни. А ужак таксис, пребывающий с тысячи солдат, истинно во построении «глубокая оборона», согласен подо командованием опытного таксиарха, бросьте малограмотный за зубам целой орде дикарей.

Калгаты!

Из-за утесов, а впоследствии да изо оврага от воем равным образом визгом вылетели верховые. Сунулись не без; разлета получи и распишись фасадный лох – да откатились, потеряв ряд человек. После сего всадники заметались в области полю, пуская стрелы на остановившиеся равно закрывшиеся щитами отряды. К на человека раком подтянулись корабельные команды, чувствуя себя во безопасности около прикрытием солдат.

Дамианос был разочарован во калгатах. Слывут мастерами коварных атак, а самочки ведут себя, будто трусливые шарандеи: всего вопят, ну да напрасно переводят стрелы. Может, кто-нибудь сунется держи дистанцию прицельного выстрела?

Он вставил во шпунт манубалиста короткую стрелу (она называлась «болт») равным образом стал ждать. Гребцы остановились, держа лидер для канатах. Они также смотрели держи поле. Капитан у руля, Гелия, разинувшая близкий безобразный глотка Коринда – до этого времени были увлечены видом боя.

Из-за спины внезапно раздался необычный звук – так сказать неизвестно кто осипло смеется. И махом позже ради тем отчаянный сарафанный визг.

Резко обернувшись, Дамианос обмер.

Капитана позадь обхватил рукой мокрый, оголённый человек. Сверкнуло острие ножа. Из горла багровой струей ударила кровь.

Еще небольшую толику таких а блестящих через воды смуглых фигур амором передвигались по части палубе. Коринда прижалась ко мачте, закрыв руками лицо. Визжащую Гелию держал из-за шею широкоплечий, мощный детина.

Над бортом согнулся узкоглазый, жидкобородый человек – рубил недружелюбный дрог изогнутым клинком.

Калгаты! Откуда они взялись?!

Тут Дамианос увидел, ась? ото каменистого острова, кругом которого пенились воды стремнины, памяти гребя веслами, наоборот разлива несется десяток легких лодок. Все держат ставка сверху крайний вертолетоносец флотилии.

И всё следовательно понятно.

Не легкомысленно калгаты слывут ловкими налетчиками. Нападение конницы – невыгодный побольше нежели отвлекающий маневр. Разбойники безграмотный собираются занимать поголовно караван, у них про сего ущербно сил, равно отнюдь не умчать им от с лица на далекие степи столько добычи. Они хотят разграбить замыкающее судно, самое уязвимое с всех.

Калгаты живут для берегу моря, они превосходные пловцы. Несколько воинов добрались семо вплавь, ради оборвать канаты равным образом отпугнуть эсминец бери середину реки. А после перегрузят рестант на лодки равным образом уйдут.

Неплохо задумано.

– Дамианос!!! – закричала эфиопка. – Дамианос!!!

Канаты лопались безраздельно вслед за другим – решалка у варвара был острым.

Корабль сейчас разворачивало течением. Оставалось всего делов двойка троса. Гребцы вцепились во них, только опасность судна затягивала их во воду.

Дамианос вскинул манубалист, пустил варвару во пектус стрелу. Знал, что-нибудь судно постоянно равняется отнюдь не удержать. Но выкладка был иной.

Через ряд мгновений наместо убитого калгата появился разный равно перерезал оставшиеся канаты. Но во сие период Дамианос еще висел лещадь бортом для обрывке кормового троса. Враги сего маневра неграмотный заметили.

Автоматон стоял, твердолобо смотрел держи хозяина. Гребцы размахивали руками, звали саламон нате помощь. Но караул отбивала атаку конницы, взад ни одна собака неграмотный смотрел. Да равно что такое? пока что допускается было сделать?

Судно всё после этого отходило с берега. Терять срок было нельзя.

Перебирая руками, аминтес поднялся, атас выглянул ради верхней кромки борта.

Вотан калгат, из вытатуированным черным пауком получи и распишись груди, стоял держи руле, правя против лодкам.

Второй, здоровенный, караулил пленниц: держал из-за шею Гелию да локтем праздник а шуршалки прижимал ко мачте Коринду. В иной руке пугающе держал нож. Коротко обернулся – получи и распишись прыщики мелькнула черная главный волка.

Дамианос вспомнил, равно как ему рассказывали, что-то калгаты награждают татуировкой всего лишь самых отчаянных храбрецов.

Где остальные?

Словно во отрицание держи настоящий спрос изо люка одинокий вслед за другим поднялись сызнова воины – весь как и из татуировками: у первого дерзкий змей, у второго бык, у третьего медведь, у четвертого череп. Калгаты отрядили бери кошка корабля лучших с лучших.

Эти четверо притащили внизу тюки вместе с товаром. Бросили на кучу поблизости борта, спустились обратно. Ясно: готовятся переваливать добычу на лодки.

Шестеро – много. Пожалуй, безвыгодный справиться.

Сердце аминтеса с настроением забилось. Встреча со Гекатой могла сотвориться неуклонно сегодня. Сейчас.

На своем обычном месте, недалече концентратный мачты, рычала равно била хвостом прицепленная Гера – ей всё сие невыгодный нравилось.

Таиться значительнее было незачем. Теперь всё решала быстрота.

Рывком спирт перемахнул при помощи межа равно сразу, лишенный чего малейшей остановки, побежал ко корме, получи бегу выдергивая с поясного чехла нож.

Рулевой ощерился равным образом крикнул как бы гортанное получи языке, малограмотный похожем ни сверху один, именитый Дамианосу. Но по правилам брошенная махера сделано вошла ему во подвздошье, торчмя по-под черного паука.

Умирающий вновь бился, единаче хватался вслед за рукоятку, так Дамианос далеко не обращал для него внимания. Просто оттолкнул ногой, вывернул руль равным образом на скорую руку закрепил двигатель тросом. В голове завсегдашний таллиман времени непосредственно на вывеску отщелкивал моменты – в духе учили в оны годы на Гимназиуме.

На счете «четыре» Волк перестал рукоплескать глазами и, безграмотный выпуская женщин, громогласно позвал остальных.

На счете «восемь» вертолетоносец дрогнул равным образом начал вращаться носом на обратном направлении.

На счете «десять» с трюма полезли калгаты-грузчики.

Увидев, что-нибудь обидчик безраздельно да собой невелик, они малограмотный особенно встревожились. Не стали равно торопиться. Плечом ко плечу, неспешные равно уверенные, двинулись ко корме. По всему было видно, почто сие бойцы опытные, бывавшие кайфовый многих переделках. Подпускать ко себя всех четверых было не заманить кого куда и калачом нельзя.

Дамианос локтем проломил височек Пауку, так чтобы безграмотный дергался. Выдернул изо раны махеру да швырнул на самого сильного равным образом неповоротливого воина – Медведя. Попал пупок развяжется метил. В пах. Калгат, что да следовало, не без; воплем переломился пополам. Оттолкнувшись через палубы, Дамианос во высоком прыжке перемахнул чрез раненого равно оказался сзади разбойников. От неожиданности они замешкались.

Этими несколькими моментами (с пятнадцатого накануне восемнадцатого) некто воспользовался, дай тебе внести деньги Геру. Шепнул ей охотничью команду «Пшш!», что-нибудь означало «Взять!».

И не принимая во внимание того взбешенная, леопардиха ринулась вперед. Сшибла из ног Змея, да они покатились до палубе. Двое остальных позабыли что касается Дамианосе, заметались надо рычащим, визжащим, брыкающимся комом, пытаясь помочь товарищу.

Волк все еще далеко не отпускал Геру равно Коринду. Угрожающе выставил клинок – боялся, что такое? бабье во суматохе прыгнут из-за борт. У степняков рабыни ценятся больше, нежели рабы, ибо что-то дают приплод.

Этот калгат был крупнее прочих. Тугие мускулы бугрились сверху могучей груди, вздувались жгутами бери предплечьях.

С одним противником, аж самым сильным, совладать нетрудно. И по сию пору но Дамианос замешкался. Боялся: буде напасть, тать ранит Гелию, чтоб далеко не могла убежать.

Уходили драгоценные мгновения.

Вдруг абиссинка схватила Коринду ради потылица равно толкнула вперед – стойком для конец ножа. Сама отскочила на сторону, ко борту. Судно, слушаясь руля, с расстановкой приближалось ко берегу, идеже бегали равно размахивали руками люди.

– Бей его, бей! – закричала она.

– Прыгай вслед борт! – приказал Дамианос. – Уходим!

Время упущено. Сейчас трое остальных прикончат барсиху, а одному с четверых безвыгодный отбиться.

– Что встала? Прыгай!

Но проклятая женушка отчего-то ждала.

Зато безграмотный ждал Волк. С неожиданной к такого богатыря ловкостью некто бросился на первых порах да сбил Дамианоса от ног. Руку вместе с ножом посчастливилось хватить лишку равно вывернуть, хотя троглодит вгрызся во гортань зубами.

От боли потемнело на глазах. Перехватило дыхание.

Слыша приватный хрип, живой портрет бери рычание, Дамианос подумал: «Сейчас моя персона буду вместе с тобой, сейчас…» Он всё есть честно. Гекате неграмотный на нежели его упрекнуть.

Раздался сызнова чей-то рык, оглушительный равно яростный.

Хватка нате горле ослабела. На шею равно ряшка полилось горячее. Волк стал снова тяжелее, нежели был, однако в настоящее время Дамианосу посчастливилось выудить нож, а а там да сшибить от себя громоздкую тушу.

На него скалилась красной пастью Гера. Лизнула хозяина шершавым языком, грустно простонала.

В следующее миг Дамианос повалился получай бок – сие авианосец врезался килем во песок.

Волк лежал ничком. Сзади держи раскромсанной шее булькала да надувалась пузырями карцер кровь. Барсиха перегрызла калгату опора черепа.

А идеже остальные?

Их безвыгодный было.

Должно быть, отшвырнув дикую кошку, увидели, что такое? шаланда обратить ранее далеко не успеют, равным образом спрыгнули на воду.

– Не ранен? – спросила Гелия, ощупывая Дамианоса. – …Ничего, лишь только пасть помято. Смешно. Этот зубами ради шею тебя, а леопардиха – его.

– Убери руки!

Он ощупал подгребки укусов и, чистосердечно говоря, порадовался, почто остался жив. Досадно было бы предстать прежде Белой Девой вместе с глоткой, перегрызенной грязными зубами степного разбойника.

Бой, оказывается, сделано закончился. Калгатская конница, пыля в соответствии с истоптанному полю, уходила вслед за утесы. Повернули противоположно ко острову равным образом челны. Сегодня разбойники обойдутся минус добычи.

Матросы, подхватив остаток канатов, выровняли корабль. Он по волшебству малограмотный ударился об торчащие изо воды камни. Борта были целы, грузик в свою очередь малограмотный пострадал.

Под мачтой, скрючившись, шепотом стонала служанка. Дамианос отодвинул руки, зажимающие рану, пощупал холодную испарину бери узком лбу.

Умирает…

Сжал пальцами артерию, воеже наобум безграмотный мучилась.

Сказал Гелии:

– У нас из чего можно заключить одной сестрой меньше. Зачем твоя милость толкнула ее возьми нож?

– Иначе спирт убил бы нас обеих. – Эфиопка наморщила коричнево-серый нос. – Эх, жалко. Коринда была глупа, как бы корова, да сказочно делала массаж.

Теперь Дамианос осмотрел Геру. В четырех местах порезана ножом, да неглубоко. Смазать защитным эликсиром, а следом самоё залижет. Через неделю перед шерстью достаточно невыгодный видно.

– Молодчина! – Он потрепал кошку вслед ухо, так Юнона мало фыркнула. Не любила, эпизодически около вместе с хозяином находилась Гелия.

А та всё глядела держи мертвую служанку. Дамианос заметил, почто зеницы бессердечной африканки полны слез.

– Ты плачешь? – удивился он.

– Еще бы ми безграмотный плакать! Кто пока что сделает ми ванну? – Гелия горько-прегорько зарыдала. – Я хочу ванну! Я хочу ванну! – повторяла она. – Этот варвар хватал меня своими сальными руками!

C ванной она, однако, упоительно управилась сама. Налила речной воды, насыпала ароматической соли, хоть приготовила кипяток, чтоб отнюдь не строго сидеть.

В кои-то вежды вела себя тихо. Дамианос, тщательно нанося в гонданг точные контуры порога Катарсис, всё срок чувствовал бери себя ее взгляд. Покосился – увидел, в чем дело? со вкусом выщипанные брови красавицы глубокомысленно сдвинуты.

– Ты с какой радости безграмотный прыгнула вслед борт? – спросил он. – Чуть нас обеих отнюдь не погубила.

– Не умею плавать. В Гимназионе безграмотный научили. Зачем женщине плавать?

Это ему невыгодный приходило на голову. Мальчиков, будущих аминтесов, заставляли переправляться Перепонтиду тама равным образом обратно, на часть числе почти водой, дыша чрез трубку. Пятый годок обучения.

– Я как и хочу спросить… – Гелия запнулась, что-нибудь было возьми нее непохоже. – Зачем твоя милость полез получай корабль? Тебя немножечко далеко не убили.

– Не знаю, чему учат на Гимназионе женщин, а нам вколачивают вместе с семи лет: «Первый постановление Сколы – аминтесы неграмотный бросают дружок друга во опасности», – ворчливо ответил он, ругая себя, что-нибудь самостоятельно ввязался во разговор. Теперь бесконфликтно невыгодный поработаешь.

– Так твоя милость сие есть для меня?

– Отстань! Мешаешь.

Плеск воды. Гелия поднялась кайфовый огулом рост. Медленно провела ладонями согласно бокам, поверху вниз, мнимый стягивая от себя тесную одежду – пускай бы за исключением кожи срывать ей было сейчас нечего. От сего бессмысленного жеста у Дамианоса неожиданно пересохло в рту. Он смотрел держи мокрое, можно представить высеченное с агата тело, равно далеко не был способным предупредить взгляда.

– Хочешь? – низким, ровно убаюкивающим голосом проворковала эфиопка. – Иди сюда. Трогать тебе понравится покамест больше, нежели смотреть. А удариться во что меня – лучшее, аюшки? иногда сверху свете…

Он никак не пошевелился. Чувствовал, ась? далеко не может вздохнуть. «Нет, – сказал себя Дамианос. – Нет. Не поддамся». Покачал головой.

Гелия поняла его неправильно.

– Какая ваш покорнейший слуга тебе сестра? Мы заблаговременно ни разу ажно неграмотный встречались.

Дело невыгодный во этом. Женщины, со которыми возлюбленный имел дело, любили из-за деньги. Это неграмотный было изменой Белой Деве. Но тутовник другое…

– Я замерзла, – поежилась Гелия. – Возьми накидку. Вытри меня.

«Нет, сие невыгодный измена, – решил он. – Гекате безграмотный нужно мое тело. Наоборот: все еще оно живо, автор сих строк неграмотный встретимся. Я властен отдавать приказ плотью по части своему усмотрению».

– Благодарю, – сказал он, поднимаясь. – Я воспользуюсь твоим предложением. Заодно проверю, какая изо тебя наложница.

Ничего подобного некто невыгодный испытывал ни от одной профессиональной блудницей – ажно на «Саду Эпикура», идеже Морана от гетерой высшего разряда есть смысл цифра серебряных милиарисия. Будто бери тридцать минут сиречь сверху время (а действительно – получи и распишись сколько?) перестал оказываться на лицо равно стал кем-то другим: легким, беззаботным равно счастливым.

После объятий Дамианос лежал сверху скамье, смежив веки, а Гелия легкими касаниями массировала его разнежившееся тело.

– Мы из тобой абсолютно непохожи, а родимое пятно у тебя согласно правилам такая же, что у меня. Вот здесь, видишь?

Он открыл глаз. Женщина приподняла себя левую грудь, идеже поистине светлела продолговатая родинка.

– Хорошо хоть, у меня перевелся метки держи лбу. Этой дряни через папаши я, реноме Всевышнему, далеко не унаследовала. Повезло. А в таком случае пришлось бы затирать мазью. То ли занятие прелестная родимое пятно на прелестном месте. – Она пристрастно погладила свою кожу равно толерантно заметила: – Твоя в свою очередь ничего. Дай поцелую.

– У меня нате титьки родинка? – Он опять-таки зажмурился. – Не замечал…

– Это ибо почто вы, мужчины, одиночно смотритесь во зеркало… Точь-в-точь такая же, на правах моя, всего-навсего видимое дело темной. Потому в чем дело? у тебя шелуха белая. Белая, только грубая. А у меня темная, только потрогай, какая гладкая.

– Трогал уже. Перестань саднить меня. Далась тебе сия родинка.

– Слушай, – сразу оживилась Гелия. – А так-таки сие значит, который да у пирофилакса такая должна быть. Взялась фактически возлюбленная у нас откуда-то? Вот мужчина, которого чертовски доставить голым. Как лишь только дьявол детей делает? – Она фыркнула. – Наверно, стоит, ненормальный во тогу. Женщину подвозят ко нему для тележке, на предписанной инструкцией позе. Великий личность отложит потаенный документ, исполнит свое обязанности равным образом говорит: «Достаточно. Увезите».

– Прекрати! – рассердился он. – Я чту свою матерь равно далеко не хочу вслушиваться такое.

– А автор этих строк свою невыгодный помню. Никогда невыгодный видела.

Наконец сорока замолчала. Правда, ненадолго.

Задумчиво произнесла:

– Ты странный. Первый крата не без; таким спала. Обнимаю тебя, а твоя милость как отнюдь не здесь. Где твоя милость был?

Во момент любви Дамианос воображал, зачем его ласкает Белая Дева. Никогда раньше себя такого малограмотный позволял. Теперь стыдился.

– Ты лучшая с женщин, кого мы знаю, – сказал симпатия где бы ответа. И уточнил: – На Земле.

Она польщенно рассмеялась.

– Знаю. По этой дисциплине автор была лучшей во классе.

– Вас во Гимназионе обучают да этому? – заинтересовался он.

– А твоя милость вроде думал? Без сего «инструментом» вроде необходимо безграмотный овладеешь.

– И почто но во любовной науке главное?

– Две вещи. Внимательное разведка равно фригидная голова.

– Ты никак не была холодной, – усмехнулся Дамианос. – Твое истошное мяуканье, пишущий эти строки думаю, распалило всю команду.

Гелия царапнула его ногтями равным образом издала в точности таковский но звук, наравне кайфовый период любовных утех – страстный, кошачий, волнующий.

– Этому нас равно как учат. Но тебя болтать пишущий эти строки малограмотный хочу. Я невыгодный испытываю наслаждения. Во времена учебы нас ради сие наказывали. Это убыточно да дело пахнет керосином чтобы женщины-аминтеса.

– Тебе безграмотный было приятно? Совсем? – поразился он.

– Мне было приятно, ась? тебе хорошо, – ответила Гелия, подумав. И покачала головой. – Удивительно. Такое со мной впервые. Пожалуй, ваш покорнейший слуга буду дожидаться следующего раза со удовольствием.

– Спасибо, а следующего раза безвыгодный будет. – Он сел получи и распишись скамье. Пора было ворочаться ко прерванной работе. – В жизни равно таково числа печального, а привязанность минуя наслаждения, из холодной головой – сие решительно грустно.

– Ты меня жалеешь, – догадалась Гелия. – Зря. Женщина, откуда стиль властен через любви, свободнее всех для свете.

– Своих детей твоя милость равно как боготворить безвыгодный будешь?

– Ни у кого с нас неграмотный может составлять детей. Они мешают службе.

– …Скоро автор приплывем на Кыев, – сказал Дамианос, с намерением доделать продолговатый равным образом нужно как собаке боковой карман разговор.

«Так что такое? значительнее постоянно непропорционально нисколько отнюдь не будет», – означали сии слова.

Гелия кивнула.

Дамианизация. Стадиум главнейший

К Кыеву, городу славянского царька, чье нрав вызывало тревогу у бдительного Оберегателя Огня, штабель подошел на полдень, сверху двадцать пятые день пути.

Сначала вдали, слева, вырос великий холм, цельный серо-черный ото крыш равно протянутый бревенчатой стеной. Потом, из-за острым лесистым мысом – дальше во Данапр впадала какая-то речушка – показалась длинная пристань. Она была настоящая, из дощатым причалом, в чем дело? несколько удивило Дамианоса. Он отроду сначала далеко не видел у славян что-то около совершенно устроенных корабельных стоянок.

И самовластно остров оказался неизмеримо больше, нежели ожидал аминтес. У Воислава во его Градце была сотняга домов – ажно малограмотный домов, а вырытых на глине полуземлянок, да всего только самопроизвольно нойон жил на приземистом, неинтеллигентно срубленном тереме. Столицу северичей окружал волна вместе с частоколом так точно ров.

Кыев но был защищен высокими дубовыми стенами. Дома, как дозволительно было производить издалека, были настоящие, пусть даже не без; окнами. Крыши тесаные, а самая высокая с них покрашена во червонный цвет – интересах северных краев, несравненно краску привозят с Византии, неслыханная роскошь.

Передние свида еще давнёхонько причалили, а ряд каравана всё подтягивался. Это было кстати – Дамианосу желательно даст десять очков вперед приглядеться.

С холма равно изо пригородного посада (под стенами как и теснились дома) для реке сочно валили люди. Прибытие греческих купцов, натурально же, было в целях Кыева важным событием.

У пристани собралась люд тысячи на полторы, разве невыгодный на двум народу.

Поразило Дамианоса безграмотный столько небывалое к лесного народа многолюдство, какое количество действия людей. Они стояли держи берегу да получай пирс малограмотный входили – хоть торговцы со мешками равным образом лотками. Никто неграмотный лез для кораблям, никак не давился, безграмотный толкался, мальчишки далеко не клянчили подачек. Кыевляне без затей смотрели нате всё прибывающие свида равным образом переговаривались посреди собой.

Эта диковинная в целях варваров, ну да да пользу кого всякой толпы солидность ахти Дамианосу неграмотный понравилась. «Всего необычного да неожиданного опасайся» – таково учат во Гимназионе.

– Странно, что такое? от передних кораблей ни одна душа безграмотный сходит, – сказал возлюбленный одноглазому Лизиппу, бывшему кормщику, некоторый затем гибели Горгия стал временным капитаном «Святого Фомы». Они стояли получай мостике борт касательно бок.

– Я еще бывал на этом месте прошлой осенью, господин, – благоговейно объяснил Лизипп. – Архонт Кый установил твердые порядки. Пока возлюбленный неграмотный позволит, торговая деятельность малограмотный начнется. Местные народонаселение отнюдь не смеют вбежать нате пристань, да нам в свой черед падший ангел нельзя.

– И слушаются? – удивился Дамианос, предвидя привольные обычаи славян.

Здешние поляне также малограмотный выглядели забитыми сиречь робкими. Это завсегда видать до поведению женщин. Кыевские держались уже бойчее да свободнее, нежели северицкие. Правда, оборона полян говорят, что-нибудь они своих баб иметь далеко не умеют, бездна воли дают. Так равным образом есть. Мужики стояли смирно, толковали в обществе на вывеску негромко, зато женская супруга человечества заливисто перекрикивались, хохотали, показывали пальцем. И одеты были ярко, нарядно – чай городище торговый, богатый.

Какая-то глазастая разглядела Геру, лихорадочно жавшуюся для хозяину.

– Гляньте, какая кошка! С телка! Желтая, во черное яблоко!

Поохали, похохотали. Потом обратили интерес равно получи Дамианоса.

Мощная бабища, похожая держи каменного истукана, в чем дело? торчат получай степных курганах, крикнула:

– А грека-то около ней, грека! Мозглявенький! Я такого бери растопырки возьму!

– Меня возьми, Красава! – предложил неизвестный изо мужчин. – На какой тебе грека?

Снова гогот.

Дамианос делал первые выводы.

Веселые. Сытые. Ведут себя свободно. Но около этом слушаются князя, аж если его недалеко нет. Пирофилакс, по образу всегда, прав. Всё сие тревожно.

На монументальную Красаву, державшуюся царевной, аминтес посмотрел мрачно. Не за шутки, конечно, а за Гелии.

Вот сколько такое по-славянски настоящая красавица: высокая, толстая, грудастая, краснощекая. Ох, безвыгодный понравится князю лепта византийского купца. Пожалуй, далеко не возьмет, отдаст обратно.

Еще неделю вспять мысль, почто Гелия может остаться рядом нем, привела бы Дамианоса на ужас. А в тот же миг пришло на ум без участия испуга. Не вот так клюква ли?

– Архонт пожаловал, – показал капитан.

С холма ко первому судну чинно двигалась процессия. Впереди шел особа на алом плаще да ёбаный а алой шапке. Это конечно был Кый. У славян карминный краски прошел слух самым главным – в качестве кого у ромеев пурпурный.

– Пока всё-таки корабли отнюдь не обойдет, каждого купца для левак неграмотный расспросит равно зачем ему нужно во пошлину безграмотный заберет, нате прибрежье безграмотный сойдем… Это долго. Не желать ли отобедать, господин?

Лизипп адски старался угодить. Видно, надеялся остаться капитаном. В орден через покойного Горгия спирт малограмотный состоял держи службе на Сколе, да касательно чем-то, конечно, догадывался.

Дамианос покачал головой. Он изучал местность.

Почти фундаментально ко городу подступал прадедовский сосновый бор. Зато обратный пляж Данапра, сколь хватало глаз, был почитай безлесен, всего лишь местами темнели небольшие рощи.

Отсюда, от объем великого Леса равным образом великой Степи, разумный указчик может пропагандировать свою воля да получи восток, да нате запад. Речная продажа даст средства, а гоминидэ придут сами – они вечно тянутся туда, идеже состоятельность равно покой. Столица Воислава была расположена целый ряд хуже, а своевольно спирт быть напористости да храбрости умом неграмотный блистал.

Поглядим, каков Кый.

…Лишь три часа после правитель со свитой добрались давно конца каравана. Пока Кый посещал соседнее судно, Дамианос сумел разобрать человека, из-за которого проделал ход больше нежели на тысячу миль.

Владетель речного города был невысок, кряжист, вместе с черной бородищей предварительно середины груди. Из-за сего вид казалась квадратной. В каждом движении ощущалась недюжинная сила. Но у варварских племен атаман постоянно богатырь, иным способом далеко не выдержать у власти. Простые народы уважают исключительно силу. Жрец может состоять слабым или — или калекой, только малограмотный князь, которому направлять во схватка дружину.

Шапка алого сукна у Кыя была из собольей оторочкой, даже если с утра до ночи выдался жаркий – сейчас начиналось лето. На широком плаще-корзне сияла золотая пряжка. В торжественных случаях Воислав наряжался согласно правилам что-то около же. Чтоб за версту было видно: князь.

Кыя сопровождали воины не без; красными щитами – как бы получи подбор, рослые равно плечистые. Но возьми эсминец они отнюдь не поднялись. Славянские князья держат телохранителей далеко не ради защиты, а для того почета. Считается, что-нибудь всамделишный герой сумеет загородить себя сам. Очень хорошо, в чем дело? Кый придерживается сего обычая. Возможно, простейшим решением проблемы окажется убийство. В неимение охраны сие бросьте нетрудно.

При Кые был всего лишь убеленный сединами хромец, во белой рубахе со узорным поясом равным образом меховой шапке попроще – куньей. Кто таков?

Дамианос заглянул во каюту ко Гелии.

– Сейчас прибудут. Ты гото…

И поперхнулся.

Эфиопка сидела на углу, от головой замотанная во накидку тусклого серого цвета.

– С ума твоя милость сошла! Немедленно наряжайся изумительный всё лучшее! Ты должна варвару понравиться!

– Я стала ко нему недурно относиться. Думаю ради него. А симпатия хочет поскорей ото меня избавиться, – из укором сказала Гелия. – Хоть бы взгрустнул.

– Будь твоя милость проклята! – ахнул Дамианос. – У нас задание! В таком виде ваш покорнейший слуга безвыгодный могу жаловать тебя князю! Он оскорбится!

– Идут, господин! Пора! – позвал капитан.

Погрозив женщине кулаком, Дамианос прошипел:

– Приведи себя во соответствующий вид! Живо!

И выбежал возьми палубу. Доски трапа уж скрипели лещадь тяжелыми шагами.

Аминтес встал держи предприятие впереди Лизиппа равным образом согнулся на поклоне, пасмурно смотря получай приближающегося князя.

Если из самого основания безошибочно предопределить запас личности, позже хорошенького понемножку проще.

Опыта Дамианосу было неграмотный занимать. На своем веку симпатия повидал порядочно славянских, истинно равным образом всяких прочих вождей.

Немолод, ради сорок. Нос большой, получи и распишись конце сизый. Если с бражничества – недурственно бы. Нет, сие знак старого обморожения… Лицо широкое, полнокровное. Степенное. Но воззрение из-под густых черных бровей быстрый.

Приручить сего варвара полноте труднее, нежели Воислава.

– Ну, а в этом месте что? Кто купец? Этот? Что у него для корабле?

Фразы были короткие, как бы полагается у славян, а звук безвыгодный зычный, по образу допускается было предвидеть подле этакий внешности, а тихий. Так говорит человек, привыкший ко тому, сколько его отзывчиво слушают да ни одного пустозвонство отнюдь не упустят.

Хромец (а, вона кто именно это – толмач) повторил так но держи греческом – ломано, хотя понятно.

– Я Дамиан изо торгового у себя «Евстахиос», – уже далее склонился Дамианос, произнося свое отчество так, с целью оно уймись звучало для того славянского уха. – В трюме тысяча мешков отборной киликийской пшеницы. Размер пошлины ми известен: двадцатина, полусотня мешков.

Князь, на правах да предполагалось, скучным грузом безграмотный заинтересовался, чуть кивнул.

– Спроси, Хрив, гораздо настоящий Демиан траектория держит. Не во варяги ли? Или дальше?

– Ты везешь хлебные злаки для вэрингам? Или в ту сторону Сарматского моря? – перевел седой.

В сие пора Гера, которую Дамианос усадил сзади, верно вновь заслонил плащом, высунула башку да фыркнула.

– Ишь ты! – Кый неграмотный шарахнулся, во вкусе сие ес бы всякий, а лишь изумился. Не робкого десятка. – Что вслед за котище?

– Пардус, – объяснил Хрив – видимо, засранец бывалый. – Греки держат интересах потехи.

– Спроси, к чему ему? Не продаст ли? Сторгуйся.

– Князь хочет пардуса, – перевел хромой. – Даст вслед за него чирик соболей. Или двадцать куниц. Если хищник обучен охоте.

– Леопарда запрещается обучить охоте. Он полагается вышколиться сам. Эти звери дороги, благодаря тому что что такое? их нужно обнаруживать взрослыми. Занятие трудное равно опасное, – принялся бубнить Дамианос. Нужно было овладеть вниманием князя, с намерением кризис миновал для нему приглядеться. – Позволь, архонт, автор расскажу тебе, в духе ловят леопардов. Охотники наливают во источник, несравнимо барсы ходят вслед за водой, бог не обидел кувшинов сладкого вина. Сами ложатся бери землю, накрывшись козьими шкурами, которые заглушают вонь человека. Зверь приходит, пьет равно пьянеет. Сначала кружится в месте да танцует. Потом ложится равно засыпает. Тогда его позволительно взять…

Он принципы неграмотный имел, в духе ловят леопардов, равно выдумал эту историю держи ходу. Важно было понаблюдать, вроде короче заслушаться Кый. На лице вождя сменяя друг друга отразились удивление, недоверие, следом веселость. Не поверил. Умный. Это осложнит задачу.

– Платы отнюдь не нужно, – вместе с поклоном закончил аминтес. – Барса ваш покорнейший слуга привез архонту во подарок. Сейчас покажу, ась? умеет дикая кошка. Я обучил ее многим вещам.

Дамианос цыкнул особенным образом, равно Юнона прижалась ко палубе, готовая для прыжку.

– Фсссс!

Желто-черным зигзагом промчалась согласно палубе, развернулась.

– Шрррр!

Вернулась, легла у ног.

Зрители нате берегу зашумели. Князь сказал:

– Знатно!

Но сие была всего лишь разминка.

Дамианос велел Гере залезть возьми середину мачты да попрыгать вниз, следом пробежаться соответственно кромке борта. Леопардиха безвыгодный подвела. Она понимала, что-нибудь ею любуются равным образом восхищаются, того старалась вовсю.

– Вот где-то пардус достает из дерева подстреленную птицу, коли симпатия застряла наверху. Может унестись согласно ветке. А круглым счетом симпатия гонится ради оленем… Ксссс! – Юнона молнией пронеслась ото носа по кормы. – Слушается только лишь хозяина. Скажи: разве сюрприз нравится архонту, автор этих строк обучу его всей премудрости.

– Пусть обучит, – велел князь, любуясь кошкой. – Пока безвыгодный научит, подалее малограмотный поплывет. Караван подождет, сколько стоит надо.

Он говорит сложными предложениями, отметил Дамианос. Варвар, так невыгодный дикарь.

Пока всё шло во соответствии вместе с планом. Первый взятка Кыю понравился, равно появилась шанс поддерживать связь вместе с князем напрямую.

Но касаясь второго подарка имелись серьезные сомнения…

– У меня для того архонта поглощать покамест единодержавно дар. Не знаю только, придется ли по части нраву… Я привез искусную на любви девку. Она малограмотный похожа держи обычных женщин. Такие, вроде она – тонкие равно черные – теперь у нас на внушительный цене. У самого великого кесаря такая а наложница, – соврал он. – Гелия, выйди ко архонту!

Из каюты появилась эфиопка.

Дамианос стиснул зубы.

Она круглым счетом равным образом осталась укутанной на серую тряпку, укрыв ею да волосья в манер платка. Худая, темнолицая, конфузливо глядящая себя около ноги.

Это возлюбленная нарочно, догадался Дамианос. Хочет, в надежде король через нее отказался! Нельзя было со ней путаться! Женщины, на правах равно кошки, привязчивы. Но Гелию, на лента ото Геры, следовать поводок для новому хозяину далеко не отведешь равно командам его далеко не научишь…

Тут пока что равным образом Хрив, бэу черт, сказал:

– Брешет грек. Царь Миша до этих пор отрок. Нет у него наложниц. И кто такой такую лядащую возьмет? Зазор тебе, княже. Дает, почто самому негоже.

Вдруг Гелия сделала неуловимое движение – примерно стряхнула из себя что-то. Покрывало сползло со головы, пышные вихры высвободились, распрямились, зазолотились держи солнцепек нестерпимым сиянием. Дамианос увидел, зачем на них вплетены тончайшие золотые нити.

Толпа получи берегу ахнула. Князь моргнул. Старый толмач сотворил знак, каким отгоняют морочное наваждение.

Женщина повела плечами – равно ветошка с расстановкой стала пасть ниже, ниже.

На Гелии была лишь только короткая тюник изо полупрозрачной да блестящей сетчатой камки. Точеное тело, очерченное льющимися ради спины солнечными лучами, казалось, также сверкает.

Гул стал громче. Кый заморгал чаще. Да да Дамианос равным образом смотрел – никак не был в состоянии оторваться.

Наконец покрывальце соскользнуло получи и распишись палубу, да Гелия перешагнула сквозь него ножками на плетеных золотых сандалиях – невесомая равно божественная, чисто выходящая с пелагический пены Афродита.

– Вот мои подарок, архонт, – со скромным поклоном сказал Дамианос. И замер. Все-таки ради славянина хорошайка была архи стрела-змея худосочна.

Бабы сверху берегу были того но мнения.

Первой высказалась громкоголосая Красава:

– Будто оса. Тьфу!

– А черная-то, черная! – подхватили другие. – Ножищи длинные, голые. Срам! И сверху башке никак не волосья – волокно смольная!

Но мужских голосов во этом хоре было далеко не слышно, а князь, личиной застыв, всё водил глазами в области невиданной деве с птичьего полета внизу равно исподнизу вверх. На леопардиху дьявол в большинстве случаев отнюдь не смотрел. Та зарычала, недовольная, почто ею сильнее малограмотный любуются, равным образом Дамианос успокаивающе почесал кошке загривок: я-то после тебя, никак не волнуйся.

Выждав немного, Гелия сделала покамест безраздельно шаг ко князю. Качнула бедрами, провела язычком в соответствии с полным губам. Вождя варваров, ни в жизнь ни ложки подобного малограмотный видавшего, сии простенькие ухватки поразили, на правах порыв молнии. Он как и облизнулся. Кашлянул. Осторожно протянул шуршики равным образом пощупал просвечивающие вследствие сетку груди – мнимый проверял, настоящие ли. Гелия мурлыкнула, наклонилась, пощекотала князю образина своими благоуханными завитками.

Он отпрянул – с грехом пополам невыгодный споткнулся.

– Укусила? Змея! Руби ей голову со плеч! – закричали бабы. – Убей ее, княже! Заколдует!

Но Кый, малограмотный оборачиваясь, махнул рукой, да крики затихли.

– Спроси, Хрив, что-что гостинодворец Демьяша хочет вслед дары?

– Я прошу позволения остаться на городе. Хочу доставить хранилище да торговать. Из Константинополя ми будут доставлять товары.

Толмач перевел, назвав ромейскую столицу получай болгарский гармония «Царь-городом».

– Ладно. Вели отдать ему пространство в обществе Ёханом Жидятой да новым ляхом, в качестве кого его, Бориславом.

«Вели»? Значит, старец далеко не без труда переводчик. Дамианос поглядел для хромого внимательней. Кто он? Где выучил греческий? Откуда знает оборона барсов?

– Этот чтоб ни свет ни заря бери гостиница был. С пардусом. Пусть покажет, в духе охотиться. А девку не откладывая заберу.

Князь осторожно, точно бы далеко не уверенный, понимает ли черная барышня человеческие жесты, показал рукой: поди бери берег.

– Вели выбросить мои вещи, – прошептала Гелия. – И ну да способствует тебе удача. Когда смогу, пришлю весточку.

Изящной походкой, словно бы танцуя, возлюбленная сошла до трапу. Женщины смотрели нате нее агрессивно да ворчали. Мужчины молчали да сопели.

Что-то кольнуло у Дамианоса на сердце, нет-нет да и дьявол провожал Гелию взглядом. И пронеслась странная мысль: «Опять один».

Ну равно что? Он всякий раз один. Разве случается иначе?

Тряхнув головой, поздравил себя. Пока всё шло идеально: чёткость в местожительство получено, биссектриса взаимодействие не без; вождем обеспечена, спомогательница внедрена.

И дата сызнова неграмотный закончился.

До вечера Дамианос успел уже многое. Он любил ранний стадиум работы, если подготавливаешь площадку в целях последующих действий.

Прямо для пристани нанял собственного толмача – дунайского болгарина, каковой двушник лета отступать плыл для ромейском корабле ото юга ко северу, был высажен во Кыеве по части болезни равным образом прижился здесь. Болгарин был расторопен, жуликоват равно болтлив – последнее Дамианосу особенно понравилось. Ему однако требовался малограмотный переводчик, а маклер да поставлятель сведений.

Дамианос узнал, какие во городе идеология равно обыкновения, безусловно что организовано княжеское подворье. Выспросил, велика ли у Кыя другиня (полтораста конных равно четыреста пеших); бездна ли жен равным образом наложниц (с дюжину); сколько стоит племен платит полянскому владыке харадж (болгарин по правилам безвыгодный знал, а сказал, аюшки? много). Объяснилось да для всезнающего Хрива. Он был бородатый конюх, ведь принимать старшинствовал надо конюшнями – одна изо высших должностей вот всяком княжестве. Пять парение провел на Херсонесе Таврическом, во плену у греков – от сего места знакомство языка да византийской жизни. Кый хромца ценит, кайфовый во всем вместе с ним советуется.

Значит, нужно хорэ подвергнуть дамианизации равно Хрива.

Имя Дамианос означало «укрощающий» сиречь «дрессирующий». Недаром говорится: какое у тебя имя, такая да судьба.

По роду службы аминтесу приходилось обучаться то-то и есть этим: приучать людей равным образом завоевывать их своей воле, так точно где-то чтоб самочки сего отнюдь не сознавали. Теорию спирт изучал на Гимназионе равно Академии, практику осваивал сам.

Наука во вкусе наука. Со своими законами, подразделами, границами возможного. Не такая быстро сложная, при случае привыкнешь. Случаются, конечно, исключения с правил, бывают равно осечки, однако редко.

Носильщики, нанятые болгарином, сложили принадлежности равно мешки со пшеницей для пустыре меж двух дворов – в этом месте «константинопольскому купцу» выделили полоса пользу кого поселения. Завтра плотники срубят айван равным образом поставят забор, на срок но отчина сторожил Магог. С ним было спокойно: невыгодный отойдет, безграмотный уснет.

Болгарин уговаривал разом соорудить равным образом дом, обещал условиться занедорого, же Дамианос велел обождать. Если дамианизация пойдет успешно, свое жилье малограмотный понадобится. Склад – иное дело. Пшеницу позволено понемногу продавать, в надежде издревле держать свободные средства. А позже с Константинополя доставят до этого времени товара, какого закажешь.

Ночевал Дамианос получи мешках, во обнимку из Герой. Спал сильно равным образом сладко. Во сне виделся от Белой Девой. мрак во всякое время посещала его на коренной воскресенье нате новом месте.

А поутру свежий, завёршенный ко преодолению любых препятствий, отправился возьми княжий двор, ведя леопардиху нате поводке. Сегодня приходится начинать ясно, легкой другими словами трудной окажется дамианизация.

Княжий баз находился на самой середине огороженного частоколом холма да равным образом представлял на лицо маленькую крепость. Несколько поставленных углубленно больших срубов были повернуты глухими бревенчатыми стенами вовне – всего только высший восьмерик щурился подслеповатыми бойницеобразными окнами. В окаем был вновь равным образом прорыт ров. Узкий виадук упирался на массивные ворота, правда, раскрытые нараспашку, а вместе с нависающей свысока железной решеткой, которую, очевидно, дозволяется было захлопнуть одним поворотом рычага.

Осторожен Кый. Даже ежели врагам удастся, помаленьку подкравшись со стороны леса, вторгнуться во город, нойон сумеет отсидеться на своем детинце.

Проходя мостом, Дамианос заметил, в чем дело? с прорези по-над воротами неусыпно смотрит часовой. Тоже необычно – Воислав да остальные славянские вожди, со которыми аминтесу доводилось совмещать дело, выставляли дозорных всего только умереть и далеко не встать пора войны.

Двор был просторный, шириной шагов во сто. Сюда выходили окна равным образом двери многочисленных построек, наравне жилых, приблизительно равным образом хозяйственных: сложный княжой дворец вместе с высокой красной крышей равно шатровым крыльцом, противоположный дом, не в таковский степени (судя по части прикрытым ставням – женский), двум казармы-гридницы, длинная конюшня, псарня, амбары, закрома, птичник. Богато жил полянский князь. Прав пирофилакс: правитель, который-нибудь построил себя такую резиденцию, глядит далеко, а метит высоко.

Людей нате гостиница почти что далеко не было. К Дамианосу, воровато косясь для огромную кошку, подошел стражник. Кто таков равно зафигом пожаловал, отнюдь не спросил – значит, был предупрежден. Сказал громко, в духе глухому:

– Князь от дружиной заутреннее кушают. Жди, грека. Понял?

И показал в середину двора, идеже торчал веха вместе с изображением Перуна – поляне чтили сего бога раньше других.

Что невыгодный позвали завтракать, Дамианоса безграмотный удивило. Право трудиться вслед за княжьим столом до этот поры приходится было заслужить.

Ничего, ремесло привычное. На первом стадиуме нужно принудить себя уважать – разбудить репутацию. Для того существует порядком проверенных способов.

– Поработаем, Гера?

Он отцепил вереница ото ошейника, равным образом барсиха потерлась ему об бедро, с настроением ударила до земле хвостом. Бедняжка невыгодный знала, в чем дело? они нынче расстанутся.

Для вводные положения Дамианос заставил ее просто-напросто пошнырять с конца во развязка двора, чтоб разогрелась. Потом приступил ко демонстрации. Подбрасывал слабохарактерный мяч, любимую Герину игрушку, равно киска на высоком прыжке цапала его зубами, приносила хозяину. По команде «вверх!» взбежала за отвесной стене конюшни, оттолкнулась задними лапами, перевернулась на воздухе да женственно приземлилась. На удачу бессмысленный сизокрылый вздумал пить с лужи. «Добыча!» – показал Дамианос. Желтая стрела пронеслась в соответствии с двору. Полетели перья.

На длинной лестнице, от двух сторон спускавшейся вместе с крыльца, помаленьку скапливались люди. Это выходили от завтрака дружинники равно ближние княжьи люди. Во баз малограмотный спускались. Смотрели. Когда Юнона выкидывала следующий фокус, восхищенно покрикивали. Дамианос далеко не обращал бери публику внимания. Даже при случае краем бельма увидел получи и распишись крыльце алое пятно – сие вышел князь – ес вид, как невыгодный замечает.

Из второго жилья, из прикрытыми ставнями, доносились ахи равным образом взвизги. Он согласно правилам определил: в дальнейшем обитают жены да наложницы. С ними ли Гелия? Всё ли у нее во порядке? Смотрит возлюбленная немедленно бери мысль либо нет?

Спросить безграмотный у кого, так точно равно нельзя. Право задавать вопросы пока что нужно завоевать. То, в чем дело? туземцы глазеют бери невиданное комедия равным образом восхищенно гудят, сие малограмотный уважение, а просто-напросто любопытство.

– Эй, Демьян! – позвал по-гречески не без; крыльца надтронутый старообразный голос. – Поди, нойон зовет.

Это был бородатый стременной Хрив, стоявший вблизи из Кыем.

Сделав вид, лже- всего-навсего теперь приметил князя, Дамианос сдернул шапку равным образом поклонился.

– Князь хочет посмотреть, каков пардус на охоте. Сейчас поедем. Тебе дадут коня.

Аминтес паки поклонился.

…Ехать было недалеко. Только спуститься вместе с холма, перебежать неширокое поле, а затем уж начинался лес – и, равно как было хоть куда не секрет Дамианосу, тянулся держи сотни миль, прорежаемый будто почто реками.

Конные загонщики углубились во чащу. Князь со свитой, а от ними равным образом Дамианос остались сверху опушке, посредь деревьев.

– Сейчас выгонят оленя, – пояснил Хрив то, который равно беспричинно было понятно.

Дамианос сидел держи корточках вблизи не без; леопардихой. Шептал ей на ухо, почесывал. Кошка жмурилась.

Зрители зашевелились, стали выражать руками. От дальнего края сооружение бери закраина вылетели двум стремительные тени – саёк из оленихой. Следом, трубя равно крича, скакали загонщики. Немного а времени им понадобилось, с целью обретший добычу. Должно быть, здешние сооружение кишат дичью.

Быстроногие животные неслись до открытому пространству, всё более отрываясь через преследователей. Когда рогач возьмет разгон, его безграмотный догонят даже если гончие псы, опостыть позволяется исключительно стрелой.

Уши у Геры встали торчком. Заметила. Тело, исключительно зачем мягкое, напряглось да следственно забористей стали.

Олени промчались во полусотне шагов ото ждущих всадников.

– Скажи, допустим уберут луки, – сказал Дамианос хромому. – При охоте со пардусом они неграмотный нужны. Гера, ррррых! Добыча!

Олениху, подотставшую с самца, Юнона опрокинула одним скачком, налетев сбоку. В свите позитивно зашумели.

– Лучше б пардус рогатого взял, – сказал князь. – Уйдет в настоящее время рогатый.

Дамианос всего лишь усмехнулся.

Юнона задержалась, только лишь чтоб перегрызть оленихе загривок. Это заняло безвыгодный больше стигмы. Потом кинулась вслед самцом, на полминуты догнала его, запрыгнула держи спину, повалила.

Наблюдая после погоней, дружинники улюлюкали равно орали, а если изюбрь рухнул, взревели с восторга. Кый равно как кричал, хлопал себя рукой по мнению бедру – ото сих мощных ударов около князем приседала лошадь.

– А лося пардус возьмет? Спроси! – взволнованно спросил Кый.

– Возьмет, – ответил Дамианос.

– А медведя?

– Нет. С пардусом охотятся держи быстрого зверя. Для охоты бери сильного зверя пардус отнюдь не нужен.

Раззадоренный зрелищем государь всё горячил коня, ерзал на седле.

Объявил:

– Ну приблизительно мы медведя самостоятельно возьму, безо пардуса. Эй, который берлога? Не тронули косолапого?

Ему ответили:

– Как можно, княже.

– Скажи греку, Хрив. Я получи и распишись его охоту поглядел. Хороша охота. Теперь пусть себя на здоровье некто поглядит, во вкусе нойон охотится.

– Архонт говорит, сколько довольно мышковать нате медведя. По-нашему. Водан получи один. Езжай со всеми. Увидишь, – перевел старик.

– Один нате один? – изобразил обалдайс Дамианос, хоть бы пятерка знал, на правах словене ходят в медведя.

Обычные охотники бьют могучего зверя стрелами, дабы на первых порах ослабить, а далее закалывают во порядком копий. Но князь, ежели всего лишь дьявол хочет, чтоб отряд его чтила, вынужден захватывать медведя во одиночку. Это требует великий силы да ловкости.

Когда медведь, разъярившись, поднимется в задние лапы, нужно затратить ему во пектус пика возьми прочном древке – рогатину. Упереть тупым концом на землю равно прочно держать, чтоб далеко не перекосилось. Тогда хищник насадит себя получи и распишись колючка сам. Будет разъединять пятый океан когтистыми лапами, так охотника безвыгодный достанет. А если сомлеет, желательно извлечь катана равно добить медведя точным ударом на глаз.

Часа двойка кавалькада всадников равно пеших псарей, вызванных с города, двигалась чрез лесные дебри. Дамианос привязал поводок барсихи для стремени. Лошадь раньше с испугом косилась получи и распишись хищницу, хотя задолго привыкла – разомлевшая через двух убийств равно хозяйской похвалы Юнона шла смирно.

Наконец вышли для обрез мелкотравчатый поляны, остановились. Нужно было дождаться, доколе собаки поднимут зверя равным образом выгонят его на нужное место.

Дамианос подошел ко Кыю, встал посредь князем да его запасным конем, нагруженным охотничьим оружием. Никто невыгодный обратил в грека внимания – дьявол находился тогда согласно приглашению вождя. Только Хрив спросил:

– Что сие у тебя?

– Манубалист. Стреляет чисто такими маленькими стрелами, – ответил Дамианос, вставляя болт.

– Зачем?

– Если управитель бросьте на опасности, мы застрелю медведя. Манубалист целый ряд сильнее лука.

Хромой толерантно усмехнулся.

– Нашего князя избавлять далеко не нужно. Он убил сто медведей. Или больше.

Но вдалеке раздался отчаянный лай, да сплетня прекратились.

Кый несладко спрыгнул получай землю. Снял со запасного коня тяжелую рогатину. Неспешно, вразвалку, самоуправно аналогичный получи и распишись медведя, вышел держи открытое пространство.

На пирушка стороне затрещали сучья, качнулись кусты. Мягким исполинским комом получи и распишись поляну выкатился медведь. Таких матерых Дамианосу наблюдать до этого времени никак не приходилось. Когда зверь, увидев приближающегося человека, вздыбился, выходит видно, что-то раджа головой через силу достанет исполину по середины груди.

Зрители шумно дышали, подступив ко Дамианосу вплотную. Пришлось с грехом пополам отойти, чтоб далеко не мешали. Аминтес пристроил лавка самострела на развилку меж двух веток. Приготовился.

Кый показал себя охотником опытным равно хладнокровным. Быстро побежал вперед, во пяти шагах остановился, подпер трость ногой да складно принял держи елман взбешенного великана. Сейчас становой хребет было – верно взвесить очаг тяжести, равно нахарар заништяк справился со затруднительный задачей.

Медведь взревел через боли, свирепо замахал страшными лапами, да опостынуть охотника далеко не мог.

Вдруг отчего-то хрустнуло. Это переломилась рогатина. Зверь упал для человека, подмяв его перед себя.

Вопль отчания равно ужаса вырвался с множества глоток. Люди, в бегу обнажая мечи, кинулись помогать князя, согласен ужели тогда поспеешь?

А Дамианос был наготове. Он никак не наудачу крутился недалеко запасного коня. Прорезал острым ножом до самого середины рукоятка рогатины, при случае залаяли собаки равным образом постоянно стали воззриться для поляну.

Эта несложная объединение во лексиконе аминтесов называлась «Автодеструкция»: самому сложить риск да самому но ее устранить, в надежде удостоиться поклон человека, ко которому нужно проникнуть на доверие. Срабатывает безотказно.

Упор был хорош, целик точен. Толстый штырь едва предварительно хвоста вошел на медвежий череп.

В следующее мгновение – спасатели были покамест далеко – Кый выполз из-под туши, замахнулся мечом, так точно да замер. Должно быть, увидел стрелу. Оглянулся.

Дружинники подбежали, обступили князя со всех сторон.

Дамианос шел позади, куда медленно. Нужно было отдать времена хромому Хриву: в эту пору доковыляет, нонче объяснит князю, кто именно его спас.

Так да получилось.

Он единаче малограмотный дошел, а до сей времени заоборачивались. Почтительно расступились. И в настоящее время глазели безграмотный от любопытством, вроде намедни умереть и безграмотный встать дворе, а равно как надо – из почтением.

Погодите, славные поляне. То ли пока что будет.

Князь был помят, от разодранной получай сиськи рубахой, да примерно цел. Лишь с царапины возьми обнажившейся титечки сочилась кровь.

Благодарить вслед спасение, конечно, безвыгодный стал – князю безвыгодный для лицу.

Лишь сказал:

– Спроси, изо аюшки? дьявол сим стрельнул?

Показал зацапанный во окровавленных пальцах болт.

Дамианос снял со плеча манубалист. Продемонстрировал, что им пользоваться.

– Что хочет из-за самострел? Не торгуйся, Хрив.

Хитрый хрен перевел:

– Князь купит твое оружие. Если далеко не бог дорого.

– Не могу, – удобно ответил Дамианос. – Не продается. Это манубалист мои отца. Могу наложить запрет такого типа но интересах архонта на Константинополе.

Это был последний ингредиент первого стадиума, допустимый исключительно затем успешной «Автодеструкции»: почтительный, только стоический отторжение неважнецки по мнению какому поводу. Такое нрав покамест превыше поднимает точка завоеванного уважения.

И Кый просить никак не стал. Вернул манубалист, со вздохом молвил:

– Много у греков разных хитрых штук. А разбирать далеко не будем. Попроси у него впоследствии пострелять. Отдай мастерам. Пусть на точности таких понаделают.

Этого Хрив объяснять безвыгодный стал.

Теперь, во новом статусе, пожалуй, допускается было равным образом вынуть душу вождю вопрос.

– По нраву ли пришлась князю наложница?

Хромец покривился, однако перевел.

– Баба наравне баба, – скрепя сердце ответил Кый. Но всё а ответил – тем самым признав, почто еллин заслуживает уважительного отношения. Отлично.

Гелия ему, кажется, невыгодный понравилась. Что ж, безграмотный всё удачи.

– Если черная одалиска архонту отнюдь не соответственно сердцу, моя персона заберу ее противоположно равным образом закажу во Константинополе другую. Каких женщин предпочитает архонт? Толстых равно белых?

Выслушав перевод, Кый кой-как махнул рукой:

– Пускай живет. Одной больше, одной меньше. Хватит относительно баб болтать. Пусть кризис миновал расскажет, идеже бывал? В каких местах?

– Кроме Константинополя? Много где. В Деултуме Болгарском, на Гермонассе, во хазарском Итиле, на Синопе, во Херсонесе, во критском Гераклионе, на Иерусалиме, – стал специфицировать Дамианос.

Хрив переиначивал названия, знакомые славянам, сверху эндемический лад. Гермонасс у него стал Тьмутараканью, Херсонес – Корсунью.

Князь слушал куда внимательно.

– Спроси, во Корсуни искони был?

– У меня с годами дом, – сказал Дамианос, зная, на правах всё-таки славянские князья интересуются таврическим городом.

– Пусть ужинать приходит. После трапезы базарить из ним буду. Еще гляди что. Вели его получи номера поселить. Днем пусть его учит меня из пардусом управляться. Вечером буду вместе с ним беседы беседовать. Что знает – вплоть до донца выспросим.

«Всё. Первый стадиум успешно завершен, – подумал Дамианос. – Я обеспечил себя сходство для предмету изучения. Заставил числиться ко себя не без; интересом равно уважением».

Выходит, безошибочно отнюдь не стал приказывать плотникам дом. Не понадобится.

И пока что снег возьми голову подумалось: «А во общем скучно. Всё одно равным образом в таком случае же. Из точки альфа на точку бета, со ступеньки держи ступеньку, с стадиума единовластно ко стадиуму два, позже ко стадиуму три. Полезная материя наука, только лишает дни непредсказуемости».

Дамианизация. Стадиум следующий

Переход получай другой стадиум – когда-когда с чужака становишься разве никак не совершенно своим, в таком случае согласно крайней мере принятым на туземную среду – осуществился на оный а день.

По возвращении во городок Кый велел во всем горожанам намылиться в дворе да подарить «греку Демьяну» вслед то, ась? уберег князя ото гибели. Собралась сборище тысячи на полторы – надлежит быть, целое мужское население.

Честь застала аминтеса внезапно равным образом невыгодный особенно обрадовала. Слишком шибкий воодушевление чреват осложнениями. Когда оказываешься через силу в виду, кто-нибудь начинает завидовать, неизвестный ревнует. Покорные воле князя, народ поклонились, а сие малограмотный было наслышан прочного, надежного уважения. Его заслуживают никак не так.

Вечером, во трапезной, Дамианос удостоверился на правоте своих опасений.

Ужинать со князем садилась старуха дружина, ко которой относились начальные люд да всегда всадники. За длинными столами, поставленными четырехугольником, сидело душа полтораста, а так равно двести. «Грека Демьяна» усадили по мнению левую руку ото Хрива, правее которого размещался самоуправно князь. Почетно? Безусловно. Но по образу но пасмурно да недружелюбно косились получай иноземца дружинники, помещенные следом через почетного места!

Ничего, эту невкайфы в свою очередь допускается было решить. На ведь имелись близкие способы. Самый бездействие назывался «Большая собака». Как на собачьей стае век лакомиться заводила, самый обширный равным образом злющий с кобелей, эдак равным образом умереть и безвыгодный встать всяком мужском сборище положительно перевода нет густопсовый задира. Такого нужно разозлить, чтоб полез на драку – равным образом путем отлупить держи глазах у остальных. Отлично помогает чисто доставить себя на воинской среде. Дамианос никак не в один из дней пользовался сим нехитрым приемом. Науке рукопашного боя на Сколе обучали превосходно.

Однако при помощи некоторое миг из чего явствует понятно, что такое? на этом месте из «Большой собакой» отнюдь не получится. Дружинники Кыя вели себя безграмотный так, вроде буйная своенравный северицкого Воислава да других князьков. Глотку безграмотный драли, ссор далеко не затевали. Им равным образом хмельного меда получай столы малограмотный подали, сколько было капли ужак удивительно. Да, намертво держал Кый свою дружину. Когда некто начинал говорить, изумительный всей широкой зале становилось тихо.

На самом дальнем конце особняком держалась общество каких-то косматых бородачей на грубых кожаных куртках. Они `иначе выглядели, а то себя вели, переговаривались только лишь средь собой – равно отнюдь не по-славянски, что понял Дамианос, прислушавшись.

– Это вэринги? – спросил дьявол Хрива.

– Да, варяги. Князь беретка в службу, буде приходят, – подтвердил старик. – Ох, люты во бою.

Про варягов, тож по-гречески вэрингов, Дамианос был наслышан, а собственными глазами сей поры малограмотный видел.

Во Век Петра его детства об этом диком племени, обитающем получи и распишись самом краю света, следовать Сарматским морем, поминали как только нате гимназионских уроках географии, адски коротко. Но последние парение двадцать северные варвары, согнанные со своих берегов голодом, повадились сидорову козу европейское побережье. Про них говорили, что-то они искусные мореплаватели, а на сражении отнюдь не имеют себя равных. Князь Воислав рассказывал, что такое? однова возьми Бог-реку заплыла диковинная лодка не без; двумя десятками светловолосых чужаков. Северяне их всех истребили, однако потеряли крохотку малограмотный в три раза свыше людей убитыми равным образом покалеченными.

Хрив тронул Дамианоса после плечо:

– Поел? Вставай. Горницу твою укажу. Пардуса привяжешь доколь там. Нельзя его вот дворе держать. Собаки покамест невыгодный привыкли, воют. После пойдем для князю. Говорить из тобой желает.

…Комната, на которой поселили Дамианоса, была обыкновенным чуланом, приютившимся подо лестницей. Не получай почто сесть, невыгодный возьми что-то лечь. Славяне на домашнем быту неприхотливы. Кроватей они отнюдь не знают. Мужчины, особенно воины, на походе спят для голой земле, дома – бери полу.

И весь а со жильем Дамианосу адски повезло, аття леопардихе. Если б никак не она, живей итого велели бы отдыхать на гриднице, вместе с дружинниками. Там постоянно эпоха был бы получай виду, почти любопытствующими взглядами.

Ничего. Положить подина голову мешок, принакрыться плащом. А вздремнуть получи и распишись жестком далеко не привыкать.

Опочивальня князя оказалась ненамного роскошней каморки, на которой привязал кошку аминтес. Конечно, каста камера была больше, однако в области византийским меркам однако равняется тесная: с стены поперед стены шагов десятеро да верх низкий – хоть Дамианос вместе с его ростом, подпрыгнув, достал бы рукой. Как всё-таки северные народы, словене здорово переносят мороз, хотя любят, чтоб на дому было тепло, отчего равно строятся так, дабы помещения зной протапливались.

Мебели во княжеском покое почитай отнюдь не было. Скамья у стены, сколько-нибудь сундуков, грубое деревянное трон сверх подушки, безусловно ложе – безграмотный чтобы сна, пользу кого любовных утех. Дамианос покосился держи меховую полость, которой была накрыта кровать, да вместе с тревогой подумал ради Гелию – наравне возлюбленная тогда провела минувшую ночь? Известно, что-то малограмотный угодила. Но никак не есть ли азиат ей какого худа?

Однако расстраиваться об эфиопке не откладывая было невыгодный время. От первой беседы со Кыем сам-друг (переводчик отнюдь не на счет) зависело весть многое. Например, будут ли снова встречи вместе с глазу для глаз.

Беседы вроде таковой, впрочем, неграмотный случилось.

Князь сидел во кресле, безбрежный да тяжёлый во длинной белой рубахе вместе с вышитым воротом. Задавал вопросы, выслушивал ответы. И всё.

– Пусть ради Цесарь-град расскажет, – сказал Хриву, сидевшему получи скамье около со Дамианосом. – Сколь велодрын город. Сколько домов. Сколько народу. Каков дворец у кесаря.

По быстро долгого рассказа спрашивал еще. Наконец, умолк да долго, сдвинув мохнатые брови, сосредоточенно разглядывал грека.

– Не врет симпатия ради Цесарь-град?

– Кто его знает, – ответил благообразный конюх. – Человечишко хитрый. Что для уме – Перун его знает. Может, да привирает.

«Ревнует, – отметил относительно себя Дамианос, невыгодный подавая виду, сколько понял сказанное. – Раньше-то оборона чужие края князю рассказывал возлюбленный один. Не нравится старику, что-нибудь Кый слушал не без; таким интересом. Нужно откорректировать дело, на срок хромец далеко не начал вредить».

– Как это – двести тысяч людей на городе? – проговорил князь. – Я думал, возьми всей земле меньше. Сколько это – двести тысяч?

Хрив покачал головой.

– В Корсуни семь тысяч живут – городскую стену ради пора безвыгодный обойдешь. И может ли быть, так чтобы цесарский ярус был лишше всего делов Кыева? Гони твоя милость сего Демьяна, княже. Брехун. Или с умыслом путает.

– Еще послушаю. Завтра под вечер чтоб снова после этого был. А теперь черт из ним идет, – сказал, поразмыслив, Кый. Дамианос вздохнул со облегчением.

Спал дьявол со приоткрытой дверью, с намерением малограмотный задохнуться. Все так же у славян засовов в середке на родине безвыгодный бывает.

Глубокой в ночное время проснулся ото скрипа. Звук был легчайший, хотя у аминтесов спанье чуткий.

Плавным, никак не заметным со стороны движением, Дамианос сунул руку лещадь мешок, сжал рукоятку кинжала.

Кажется, кто-либо изо княжьих людей оказался уже завистливей равно ревнивей, нежели симпатия думал. Не Хрив ли?

Но походка крадущегося была почти не невесома. Хромые приблизительно малограмотный ходят.

Напружинил мышцы, снаряжённый отвернуть плащаница равно переместиться согласно полу.

– Ты меня только лишь безвыгодный прирежь спросонья, – послышался глухой голос.

Гелия!

Он резким движением сел, обернулся.

В темноте женщину было безвыгодный видно, лишь только поблескивали белки глаз.

– Как твоя милость узнала, идеже я? И дьяволом приблизительно рисковать? Княжеская одалиска отнюдь не может оказываться глаз на глаз от мужчиной. Убьют обоих. Ты цела? Кый был от тобой груб?

Ответом ему был шушукающий смех.

– Не узнаю тебя, братец. Раньше твоя милость приближенно малограмотный тараторил.

Она права, подумал Дамианос. И сказал главное:

– Ты ему невыгодный понравилась. Всё зря.

Снова смех, как бы некто успешно пошутил.

– Не веришь? Я спросил насчет тебя. Говорит, «баба в качестве кого баба».

– А твоя милость аюшки? ждал? Что некто скажет: «Мне черную ладушку во усладу Даждьбог послал?» Это некто ми такое говорит, а чужим нельзя.

Дамианос вздрогнул. Фраза ради ладушку была произнесена по-славянски – со греческим смягчением звуков, да отчетливо.

– Ты знаешь славянский?!

– Знаю. В Гимназионе девочек учат многим языкам. Одним веточка ото мужской пол многого никак не добьешься. Любовь делает орудие послушным, так вроде его использовать, разве кто в отсутствии слов? Меня научили арабскому, франкскому, германскому, хазарскому, италийскому. Когда концевой однова была во Академии, пришлось выдолбить чесалка славян равно вэрингов. Скола азы смотреть ко северным варварам, примерно они ноне да в отдалении ото наших рубежей.

– Значит, твоя милость понравилась Кыю?

– Как но мы могла ему никак не понравиться? – удивилась она. – Зачем твоя милость меня обижаешь? Ты знаешь свое дело, а пишущий эти строки знаю свое. Кый говорит, что-то безграмотный променяет меня в всех женщин поместья равно загробного мира.

– Он ловок басить такие вещи? – опасливо спросил Дамианос.

Гелия прыснула.

– С женщиной – неравно сие умелая женщина – что ни есть с вы разговаривает отнюдь не так, равно как со мужчинами. – И посерьезнела. – Не как мне видится Кыя глупым дикарем. Знаешь, в чем дело? спирт сказал? «На людях буду со тобой груб. Боюсь, бабы заревнуют равно отравят. Бабы – они такие». Мало который изо мужчин понимает, равно как опасны бывают женщины. Кый умен да дальновиден. Будь не без; ним осторожен. Он без дальних слов ради тебя выспрашивал. Кто твоя милость ей-ей в чем дело? ты. Ты его крепко занимаешь.

– Если симпатия таково умен, по образу а тебе посчастливилось его обмануть?

– Я капнула ему на падь сонного эликсира. И буду где-то вытворять впредь. Днем нам не без; тобой видеться нельзя. Жди меня получи исходе ночи.

Дамианос достал с мешка аптечку.

– Зажги лучину. Посвети.

В кожаном футлярчике лежало изрядно бесцветных шариков – универсальное противоядие, давеча разработанное учеными Сколы. Водан дал Гелии.

– Держи всё промежуток времени около себе. Почувствуешь во животе неладное – одновременно глотай. Как бы Кый ни притворялся, бабье постоянно в одинаковой мере тебя возненавидят. Ведь он, поди, полноте зазывать тебя во опочивальню каждую ночь?

– Можешь на этом неграмотный сомневаться. Но твое антидот ми малограмотный понадобится. Женщины опаснее мужчин, а нас учат стоить равным образом со женщинами. Не беспокойся. Скажи лучше: хочешь меня? До рассвета вновь час, да Кый спит крепко.

Протянула руку, погладила его объединение голой груди.

– Спасибо, нет. Ты днесь иди, – преспокойно ответил он, в глубине души вознегодовав нате такое легкомыслие. Риск да эдак огромен, а симпатия вместе с этим!

– Ну-ну, – усмехнулась Гелия, отодвигаясь. – У славян гетер нет. Скоро своевольно попросишь… До завтрашней ночи. Удачи, аминтес.

Утром вот дворе попрощался со Герой. Она отнюдь не поняла, после почто домовладыка почесал ей ланиты да дал обломок соленого вяленого мяса, любимого лакомства, хотя благодарно потерлась круглой башкой.

Стало грустно. Он оттолкнул барсиху, сказал князю:

– Чтобы безжалостный слушался, нужно проявить ему нового хозяина. Для самца – сие тот, кто именно кормит. Для самки – тот, кто такой сильнее. – Подождал, доколь Хрив переведет, равным образом продолжил. – Сейчас пардус принуждён увидеть, почто государь резче меня. Пусть толкнет на грудь, а нет-нет да и мы упаду, сядет сверху. Зверя аз многогрешный привяжу, чтоб безграмотный кинулся защищать…

Кый слушал со интересом, кивал.

Толкнул так, аюшки? Дамианос грохнулся отнюдь не возьми шутку, зашиб спину, а навалился – перехватило дыхание. Юнона зарычала, вскинулась нате задние лапы, натянула цепь. Но Дамианос крошку повыл получай жалобной, умоляющей ноте, равно леопардиха села, поджала хвост.

– Теперь пущай раджа ко ней подойдет, нерушимо возьмет вслед вереница у самой шеи равно ведет после собой.

Так Кый равно сделал. Мощной рукой потянул Геру, равно возлюбленная безоговорочно пошла рядом. На поверженного Дамианоса далеко не оглянулась. Что ж – мир устроена мудро: кто именно сильнее, тому достается всё.

Отряхиваясь, аминтес поднялся.

– Основные охотничьи команды такие…

И началось учение, закончившееся токмо заполдень. Вечером Дамианос который раз рассказывал князю оборона заморские страны перед подозрительный трансляция Хрива. Ночью клетушку почти уступчатый навестила Гелия. Обменялись сведениями да суждениями.

В последующие отрезок времени происходило в таком случае же – будто который сверх охотничьего учения, которое Кый ахнуть малограмотный успеешь освоил.

С утра равно впредь до вечера Дамианос был занят привычным делом: врастал на среду, укреплял репутацию, налаживал отношения.

Как обычно, лишше сумме пользы получилось с врачевания. Недаром аминтесов приблизительно серьезно обучают лекарскому искусству.

С его через посчастливилось пересилить опасную вражда старого конюха.

Гелия, которой было поручено расследовать оборона княжьего советника всё, сколько возможно, сообщила: старец подозрителен, придирчив, для хозяйство его недолюбливают, а непосредственно некто любит всего-навсего младшую внучку, которая безвыездно минута хворает.

Это было ужас кстати.

При первой но потенциал Дамианос сказал Хриву, сколько слышал насчёт его беде равным образом хотел бы окинуть взглядом сверху девочку, народ учился во Константинополе медицине.

Хромец заколебался, хотел отказаться, хотя сострадание для внучке пересилила. К тому а спирт хоть умри помнил до своей корсунской жизни, который греческие врачи – малограмотный супруги славянским знахарям.

Жил дьявол в области соседству со княжеским детинцем, на большом доме со службами да собственной челядью. Горенка, идеже лежала больная, была чистая, светлая. На полу охапки душистых трав, подо распахнутым окном – богатым, со слюдяными пластинками – благоухала цветущая сирень.

Бедняжка была плоха: нелегко дышала ртом, шары оплыли, горлышко напухло. При первом а взгляде отсюда следует ясно – эргоаллия, неудовлетворение телесных флюидов травяными испарениями да цветочной пыльцой. Какая-то изо трав, которыми устлан пол, а может быть, кусты подина окном вызывают триппер равно удушье. У константинопольских жителей, выросших на большом городе, нынешний недуг невыгодный редкость, на худой конец да малограмотный на ёбаный сильной форме. У славян же, живущих для свежем лесном воздухе, эргоаллию Дамианос встречал впервые.

Расспросы подтвердили диагноз.

Зимой дев`онька здорова, хотя не без; поздней весны, когда-никогда полы начинают восполнять молодыми травами, ей становится плохо – равно круглым счетом впредь до середины лета. В старобытный изок (так Хрив называл июнь) с грехом пополам отнюдь не померла, а на этом году до нынешний поры хуже. Уж да жертвы по всем статьям богам приносили, отнюдь не поскупились, равным образом рабыню-портомою, заподозрив на сглазе, утопили – невыгодный помогает.

– Не нынче-завтра заберет ее Симаргл-детобор… – давясь рыданиями, сказал Хрив по-гречески.

– Вылечу автор этих строк твою внучку, – твердо молвил Дамианос. – Заклинание знаю. Пока волшебные фразы говорю, траву всю нехай отсюдова вынесут. И кусты подина окном срубят. Эта волшба зелени безграмотный терпит.

Помахал не без; четвертина часа руками, попел абракадабру. Знал в области опыту: колдунам варвары доверяют больше, нежели целителям. И к больных хорошо – вероучение во нет слов помогает лечению, благодаря тому что почто сгущаются равно крепнут эманации души.

Выждав, чтоб ветер выдул с светлицы увлеченный воздух, Дамианос положил ребенку получай иллюминаторы одну руку, получи и распишись шею другую. Усыпил.

– Завтра ей отпустило будет. Окно нынче получите и распишитесь закрытым. Чтоб магия безграмотный испарились.

Старик глядел угрюмо, недоверчиво. На разлука отнюдь не поблагодарил. Но поутру прибежал со связкой соболей. Внучка ночным делом спала спокойно, а ни свет ни заря бегала, играла.

– Не нужно ми мехов, – сказал Дамианос, проницательно смотря на штифты старому конюху. – Я тебе друг. Не думай, что такое? мы хочу тебя с князя отодвинуть. Не жди с меня подвоха. Я поживу у вам туточки година иначе говоря два, наторгую да уплыву восвояси. Ничего другого ми никак не надобно. Не оппонент пишущий эти строки тебе. А короче внучке худо – зови как например ночью.

И вместе с того дня переменился ко греку Хрив. Перестал, переводя, с себя худо прибавлять.

Славу искусного ведуна, умеющего излечивать недуги, скомпоновать нетрудно. Нужно отбирать те болезни, которые дозволительно вылечить – чисто да сполна секрет, а ради неизлечимое неграмотный браться. Это на цивилизованном мире медик невыгодный может минус ущерба с целью репутации отказать, ежели зовут для больному. А коль твоя милость колдун, истинно платы малограмотный берешь, – твоя отпускная воля.

Кроме Хривовой внучки Дамианос помог пока что двоим недужным: избавил дворовую девку через кровавого поноса равно вскрыл дружиннику нагноившийся абсцесс получи и распишись десне. Не забыл побормотать заклинания, позакатывать глаза.

А со временем сего произошел случай, позднее которого насчет «Демьяна Грека» заговорил вполне город.

Проходя согласно берегу речки Погайны, впадающей во Данапр, аминтес увидел толпу, услышал сарафанный вой. Подошел – матка убивалась надо утонувшим сыном. Его лишь только зачем вынули изо воды, лежал бездыханный, посиневший. Дамианос присмотрелся да увидел, сколько мальчик, кажется, до этих пор жив.

– Пусти, – сказал женщине (уже самопроизвольно говорил по-славянски кое-какие слова). – Дай я.

Стал будировать утопленнику на грызло да мотать руки, чтоб заработали легкие. Люди кругом волновались, роптали. Им малограмотный нравилось, аюшки? варяг теребит покойника.

Был, конечно, риск, что-нибудь воскресить ребенка безвыгодный удастся. Тогда пришлось бы худо. Могли б равным образом сверху части разорвать. Но во конце концов мальчика вырвало водой. Задышал.

– Чудо! – закричали тем временем на толпе. – Грек у Стрибога обычай одолжил, во мертвого вдохнул!

После этого, когда-никогда Дамианос шел до Кыеву, получи него оглядывались. Со страхом равно почтением. Именно так, по образу надо.

С этой-то стороны дамианизация шла споро. Менее слаженно выходило из князем.

Он вызывал для себя грека почитай отдельный пир равным образом всё задавал домашние нескончаемые вопросы, за всем тем самолично говорил мало. Прошла неделя, а Дамианос всё никак не был в силах определить, аюшки? ради лицо полянский князь. Что у него получи и распишись уме да что из ним быть.

Гелия твердила: умен да хитер. По виду хряк либо — либо медведь, а сверху самом деле лис.

Но Дамианосу таково отнюдь не казалось. Хитрый засранец ведет какую-то игру, пытается залезть собеседнику во душу, а Кый, похоже, итого чуть удовлетворял свое бездонное любопытство относительно византийской жизни. Его интересовало всё: корабли равно дома, снедь да питье, свычаи и обычаи равно вера, конская сбруя, механизм повозок, фрукты равным образом овощи, грамотная премунего хозяина. Эфиопка отвечала, сколько едва ничего. Купил-де ее нате рынке предварительно отплытием изо Константинополя, равно всё.

Была во этом какая-то тревожащая странность. На седьмую нощь симпатия разрешилась.

Гелия прокралась на комнату для брату взволнованная.

– Перед тем, на правах ваш покорнейший слуга его усыпила, некто относительно тебя говорил. Долго. Что твоя милость внятный равным образом умный. Что счета знаешь да отнюдь не врешь. Он тебя да так, равным образом грубо испытывал. Время через времени задавал вопросы, ответы получи которые знал. И твоя милость завсегда отвечал правду.

– Испытывал? – насторожился Дамианос. – Зачем?

– Хочет учинить тебя своим советчиком. Будет от тобой завтрашний день болтать по-другому. Готовься.

«Ну гляди равно другой стадиум завершен, – ублаготвореннно подумал аминтес. – Десяти дней безвыгодный понадобилось».

А помощнице сказал:

– Умница. Что бы мы помимо тебя делал.

Назавтра Кый начал никак не из вопросов, что обычно, а впервой заговорил сам. Верней, велел Хриву:

– Передай, об нежели было толковано.

Дальше спич повел благообразный конюх, а государь всего лишь стараясь малограмотный опустить ни слова наблюдал следовать греком.

– Человек твоя милость бывалый, Демьян. Повсюду плавал. В разных державах торговал. С разных народов людьми знался. Про хазаров тебя стребовать хотим. Ты тем малограмотный менее во их Итиль-город хаживал? И, говоришь, самого кагана видал?

Дамианос кивнул:

– Один раз, издали. На празднике иудейской пасхи.

В единодержавно с вечеров, расспрашивая по части разных странах, Кый допытывал равно касательно Хазарии. Зачем ныне для этому возвращаться?

– Поляне испокон веку кагану харадж платят. За так хазары для нам невыгодный ходят. Наших деревень отнюдь не трогают. Дань необидная. Все одинаково жалко. Хазары далеко не те, что-нибудь во старые времена. Не воюют, набегами отнюдь не мучают. А я плати, ей-ей плати. Вот заново ото кагана посланцы прибыли. Соболей им потребно дать. Куниц. Бобров. Меду тридцатник бочек. Рабов накануне сотни. У нас всё заготовлено, наравне вовремя готовили. Только конек сомневается. Может, невыгодный давать? Что для в таком случае скажешь? Если пишущий сии строки кагану шиш безвыгодный дадим, пошлет возлюбленный воинов наши деревни испепелять тож отнюдь не пошлет?

– Не пошлет, – как по писаному ответил Дамианос. – В хазарском царстве распря равным образом смута. У кагана настоящей начальство нет, правит вслед за него бек. Но равным образом беку неграмотный впредь до вас. Из Степи напирают кочевые угры. Вся хазарская гибель держи них уходит. Ничего никак не давайте да скажите, почто вяще дани уплачивать неграмотный будете. Да пригрозите, который самочки бери них походом пойдете.

Кый послушал перевод. Спросил насчет угров – почто вслед народ, здорово ли страшен равным образом никак не вздумает ли, обойдя Хазарию, бери Данапр прийти.

– Не обижайся, князь, только ко вы семо никакие номады невыгодный пойдут. Путь далекий, а нагреть руки нечем. Когда твой обилие станется богат, в этом случае жди злых гостей. А доколь не поминай лихом спокоен.

Воислав ото таких речей разъярился бы – был спесив. Кый а едва покивал, довольный.

– Ступай теперь, – сказал Хрив. – Про хазар государь решит.

А под рассветом пришла Гелия. Радостно сообщила:

– Кый говорит: Демьян – самое ценное, что-нибудь привезли греческие корабли.

Дамианос подумал: «Значит, перехожу сверху нижеуказанный стадиум». Стадиум беспристрастный назывался «Вожжи во руках». Теперь камо направишь повозку, тама симпатия равно поедет.

Далее на дамианизации случился двухнедельный перерыв. Князь отправился на обход лесных селений комплектовать дань. Гелию взял от собой – малограмотный был в силах вести себя не принимая во внимание новой полюбовницы. Это было необычно. В походы, хоть мирные, словене женщин безграмотный берут. Дамианос испугался, зачем обитательницы бабьего терема никак не простят темнокожей чаровнице такого успеха, но, увидев, на правах сердечно, из объятьями, Гелию провожали во дорога отдельные люди наложницы, успокоился. Эфиопка чем-то сумела добиться их расположение. Значит, никак не хвасталась, эпизодически говорила, что-нибудь умеет справляться неграмотный исключительно из мужчинами.

Пока король отсутствовал, аминтес сверх конъюнктура безграмотный сидел. Нанес бери разлинованные табулы пунктуальный виньетка укреплений города, а равным образом изучил окрестности – сделал места, идеже рационально возничь скрытным лагерем. Возможно, Кый окажется неподатлив, равным образом тогда, в духе знать, придется отправляться ко другому князю, так чтобы его руками изжить угрозу.

А аюшки? полянский атаман в целях империи опасен, Дамианосу было ранее ясно. Кый силен, умен, хладнокровен. Он сумел разбудить крепкую, для того славянского таблица эк дисциплинированную державу. Еще отнюдь не царство, так еще основание государства. Гелия нетрудно могла бы испортить того, кто именно делит со нею ложе, но, пожалуй, бейлик ото сего безграмотный распадется. У Кыя принимать сыновья, да старший поуже командует конной дружиной. Нет. Этот данапровский водяной пузырь нужно выткнуть впредь до конца, ин`аче осложнение останется.

Но первоначально требовалось вызнать, каковы стремления Кыя. Почему спирт эдак основательно выспрашивает относительно Византию? Если собирается следовать походом, времени мало. Но когда колеблется, может быть, удастся перевернуть его во иную сторону. Например, напересечку тех но хазар.

О чаяниях полянского князя Дамианос узнал на ранний но сумерки потом возвращения Кыя.

Во дворе горели факелы, ржали до этих пор неграмотный развьюченные лошади – налог была обильна, сгружали ее долго. Усталая дружина, ездившая по мнению лесам, пилка равно пела на трапезной. Дамианос уж знал: когда-никогда воины в такой мере шумят, князя из ними нет.

Кый ужинал у себя. И пригласил – впервые – раздробить стол.

Сидели втроем. Ели мало.

На настоящий в один из дней конек говорил сам, а Хрив переводил фразу вслед фразой. Сказать ему, чтоб отнюдь не утруждался, было нельзя, а жаль. Кый излагал такое, что-нибудь Дамианос хищно ловил каждое слово. Он ни в жизнь покамест невыгодный слышал, ради варвары рассуждали так дружно равным образом разумно.

– У нас, славян, как? – с чувством начал Кый вне всяких предисловий. – Чуть который изо князей во силу вошел, тысячонку копий имеет – моментально глядит, кого изо соседей пограбить. Наберет добычи, захватит полон, да рад. А ми думается, ото такого житья прибытку мало. Хочу как-нибудь еще державу строить. От торговли достатку больше, нежели с набегов. Но барыш довольно нет слов несравнимо богаче, буде моя персона сумею круглый путь, с моря прежде моря, около себя взять. Ваши греческие купцы ли со юга поплывут, франкские ли вместе с севера – по сию пору вещи везут, пошлину платят. Потому зачем ваш покорный слуга им да людей интересах матрица дам, равным образом с разбойников обороню, да ладьи починю, а так новые построю, продам. Всем через сего выгода. Вот вы, греки, нет-нет да и штабель снаряжаете, насколько из с лица охраны берете? Оно равным образом дорого, равно груза меньше. А автор этих строк подина себя пороги возьму, крепостцу тама поставлю. И в соответствии с берегу конную дружину на проводка пошлю. Сколько ми купцы из-за в таком случае отдать деньги согласятся? Думаю, безвыгодный двадцатую доля товара, в духе ныне, а пятую. Как, по-твоему, Демьян? Дадут они пятину?

Дамианос слушал – токмо диву давался. Мысли летели стремительной чередой.

Так может балакать только лишь колоссальный муж. Не командир дикарей, а последующий властитель государства.

Рано тож поезд ушел славянские племена совершенно эквивалентно объединятся – по-под властью неравно малограмотный Кыя, в такой мере другого. Появится карьеристский равно фартовый предводитель, а недалеко отнюдь не окажется аминтеса, совпадут неудачные пользу кого империи обстоятельства, равным образом для равнинном пространстве меж Скифским равно Сарматским морями возникнет большая держава. Это неизбежно. Славяне размножились равным образом окрепли, у них вкушать интерес соединиться во единую силу.

Если сего постоянно в одинаковой степени невыгодный миновать, есть расчет ли протестовать естественному пошевеливайтесь событий? Чем вверять итог для волю случая, который, аспидски возможно, вынесет сверху зальбанд царя воинственного, малограмотный паче ли оказать поддержку мирного равным образом рассудительного Кыя?

Но такое заключение без полномочий аминтеса. Принять его может только лишь пирофилакс – равным образом так из санкции высшей власти.

Нужно отослать на Царьград известие равно спросить инструкций – видишь ко какому выводу склонялся Дамианос, кивая Хрива.

Тот неожиданно перестал переводить. Они вместе с князем перемолвились несколькими словами, которые заставили аминтеса насторожиться.

– Гляди, чтоб дьявол ради того грека отнюдь не прознал, – сказал правитель негромко. – Им сходиться нельзя.

– Не встретятся. Тому велено вслед янус носу безвыгодный совать.

– Хорошо. Что он? Важное ась? добыл?

– Важней некуда, княже. Ты бы сам по себе сходил, со ним поговорил.

– Схожу. Демьяну-колдуну скажи – грядущее добеседуем.

Дамианос вернулся для себе, невыгодный зная, ась? да думать. Какой вновь «тот грек»? Откуда? Какие важные исходные данные был способным снести данный неисследованный гонец, которого держат взаперти? Почему два грекам запрещается встречаться?

Ночью ждал Гелию вместе с нетерпением. Дал задание: во вкусе угодно, любыми ухищрениями, однако крутануть у князя ответы возьми безвыездно сии вопросы.

Еще тревожней стало, в отдельных случаях бери нижеследующий число на ночка глядя безграмотный позвали ко князю, хотя бы важная интервью осталась незаконченной.

Что-то происходило. Но что?

– Узнала? – накинулся некто получай сестру, кое-как возлюбленная глубокой под покровом ночи переступила преддверие темной комнатки. – Разговорила его?

– Нет мужчины, которого ваш покорнейший слуга безграмотный сумею разговорить, – шепнула Гелия, равным образом получай нынешний крата ее фанфаронство у Дамианоса раздражения невыгодный вызвало. – Всё выяснила. Известие истинно важное.

– Говори!

– У Хрива во Херсонесе, во канцелярии катапаноса, убирать продажный чиновник.

– Зачем полянам во Херсонесе шпион? Кый говорил мне, что-то малограмотный помышляет в рассуждении войне!

– Знаю. Он врал тебе, ась? хочет пробывать торговлей. А бери самом деле он, на правах целое они, мечтает ограбить Херсонес. Пускай, говорит, Дамиан отпишет во Цесарь-град, какой-никакой ваш покорный слуга купцам покровитель. Не надо, чтоб греки меня боялись. Захвачу Херсонес – такие сокровища возьму, паршивый торговлей столько малограмотный наживешь. А мы тебя предупреждала: сие двойственный лис.

Дамианос обескураженно молчал. Значит, Кый догадался, аюшки? всезнающий «колдун» поселился после этого безвыгодный без затей так. Это скверно. Еще скверней, ась? король готовится найти для византийские владения.

– Зачем прибыл лазутчик? Что вслед важные данные симпатия привез? Вот бы почто узнать… – пробормотал аминтес.

– Узнала, – щелкнула его в области носу Гелия равно яко жулик в нощи рассмеялась. – Я выпотрошила своего обожателя, по образу рыбу. Даже самый мудрый равным образом коварный мужчина, буде его в качестве кого надлежит ублажить, становится болтлив.

– Ну?

Он придвинулся.

– Чиновник сбежал с Херсонеса, оттого сколько караул перехватила гонца, посланного ко нему с Кыева. Испугался, зачем оный невыгодный выдержит пыток, равно удрал. Но прибыл никак не не без; пустыми руками. Дал Кыю ключ, наравне брать место лишенный чего боя.

– Что?! Какой ключ?

– Это автор безвыгодный архи поняла, а до малейших подробностей прицениваться к чему поостереглась. Там вкушать какой-то подземельный ручей, житейский от гор во Херсонес. Грек выяснил, в духе симпатия проходит. Не знаю, с какой радости сие в такой мере важно.

– Зато мы знаю. – Дамианос тихонько выругался. – Это безвыгодный ручей. Вода поступает на городок согласно секретной трубе. Проклятье! Это автор научил славян, что-нибудь любую замок не грех взять, когда отбросить ее помимо воды. Так Воислав захватил Стрежень – легенды об этом ходят до всей славянской земле. Если анафемский иуда покажет варварам, идеже позволительно дать десять очков вперед водопровод, Корсунь отнюдь не продержится да трех дней…

– Кый хочет в рассвете удалить сего человека, ради твоя милость его безграмотный увидел. А тебе короче возобновлять морочить голову своими сказками.

– Значит, профессия требуется произвести сегодня. Где поместили херсонесца, твоя милость никак не спросила?

– Конечно, спросила. – Гелия гибко, по образу кошка, потянулась равно зевнула. – Я тем безвыгодный менее знала, ась? твоя милость захочешь его убить… Под самым шатром терема очищать крошечный чердак. Как поднимешься по мнению лестнице – справа. Там херсонесец да спит.

– Теперь автор вижу, что-то аминтес-женщина может являться полезней любого мужчины. – Он потрепал ее сообразно упругим волосам, развернул да подтолкнул на спину. – Иди. У меня чуть-чуть времени.

– Убей его так, с целью безграмотный было есть перевес на нате убийство. Не хочу, с намерением Кый меня заподозрил.

– Не учи меня моему ремеслу, девочка. Иди.

Труднее просто-напросто было умножиться в области скрипучей лестнице бесшумно. В некоторых местах, идеже ступени нисколько рассохлись, пришлось осыпать животом сверху планшир да подтягиваться для руках.

Зато нужную дверца Дамианос ес быстро. Аминтесов учат искусству ночного зрения, поэтому, войдя во комнату, дьявол моментально разглядел лежащего бери скамье человека.

Смочить тряпку морфофором. Подкрасться. Зажать предателю что на витрине да подержать.

Морфофор – сие сонное зелье, позднее которого самопроизвольно персона невыгодный просыпается. Только когда неизвестный растолкает на процесс одного часа. Потом буди невыгодный буди – поздно. Глубокий гипнос становится смертью. Никаких следов никак не остается.

На какой всего лишь есть быль придется период покараулить сверху лестнице, на темноте – чтоб ноль без палочки далеко не вошел равно никак не разбудил спящего. Потом не запрещается повторяться для себе.

Только равным образом всего.

На цыпочках возлюбленный приблизился для скамье, затаив дух да неграмотный сводя зеницы из лежащего.

Еще число шагов. Четыре. Три…

Вдруг изо тьмы, со двух сторон, Дамианоса схватили крепкие руки. Приподняли, швырнули получи спину, прижали для полу.

Щелкнуло кресало. Зажегся огонь.

На лавке лежал никак не человек – грудка тряпья.

За обрезки да вслед за бежим аминтеса держали четверо дружинников.

А у стены, подбоченясь, стоял, поблескивал глазами полянский князь.

Ловец во ловушке

– Как но твоя милость его заканчивать думал? – спросил Кый со усмешкой. – Придушил бы?

Дамианос попробовал вывернуться, так воины навалились сильнее. Чтобы никак не взныть ото боли, аминтес заскрипел зубами.

Мысли были короткие, рваные.

Как…? Почему…? Откуда…?

– Что молчишь? – дворянин подошел ко скамье, сбросил для половая принадлежность тряпье, сел. – Ты фактически знаешь по-нашему.

Появилась положение незначительно больше длинная: «Всё пропало. Я погиб. Кончено». Но Дамианос испытал никак не ужас, а решительно другое чувство. Более общем оно было пожалуй что получи и распишись облегчение.

Одно кончено – жизнь. Зато начнется другое. Главное. То, сколько позже смерти. Та, которая потом смерти.

Мук, которым его могли подвергнуть хуй неминуемой казнью, симпатия невыгодный боялся. Аминтесов учат, во вкусе избежать страданий, коли шансов получи и распишись выход нет. Есть сколько-нибудь верных способов положить конец свою жизнь, аж нет-нет да и связаны руки. Самоубийство, конечно, нещадный ошибка равно осуждается церковью, только многое с того, чему учат на Сколе, противоречит христианскому закону. В Гимназионе Слово Божье далеко не преподают. И часовни немного погодя нет. Пирофилакс говорит: «Кто спасает ближних своих, уж душу спас, а на случае в чем дело? монахи отмолят». Хоть бы да невыгодный отмаливали – у Дамианоса своя вера.

Поняв, ась? обязанности проиграно равно финал неизбежен, дьявол сделался почитай спокоен. «Почти» – поелику в чем дело? полной отрешенности мешало одно: любопытство. Как вышло, что-то лохаг дикарей раскусил лазутчика высшей категории равным образом круглым счетом складно заманил на ловушку?

– Не возьмешь на толк, нежели себя выдал? – шурупящий покивал князь. – Узнали тебя. Помнишь, наравне позже охоты ваш покорнейший слуга тебя вблизи не без; собою сверху крылечко поставил равным образом горожанам благословлять велел? Как гоминидэ подходили, кланялись? Это автор хотел, чтоб нате тебя порядком посмотрели. Ко ми на Кыев со всех сторон приходят. Потому что-нибудь в этом месте бытье спокойная, равным образом денно и нощно священнодействие сыщется. Узнал тебя сам объединение себе нездешний человечек, северич со Бог-реки. Он заранее у князя Воислава был. Который на греческие края вместе с дружиной ушел. И сгинул. А повел Воислава бери град чародей равно наузник именем Гад. Ты самый сие да был.

– А для чего твоя милость вздумал меня людям показывать? – спросил Дамианос. Отпираться смысла далеко не было. Опознали – никуда никак не денешься. – Чем моя персона показался тебе подозрителен?

Интересно было узнать, на нежели спирт совершил ошибку.

– Спокойный ты, – подивился Кый. – Бесстрашный. И ловкий. Хорошо цесарю, коль у него всегда прислуга такие. Только на одном твоя милость просчитался. Не должно было меня дураком считать. Я сто однажды сверху медведя ходил. Рогатину хуй добровольно важно проверяю. От нее житьё зависит. А туточки неожиданно сломалась. С чего? Стал дальше смотреть – подрезана. Кому понадобилось? Мои гоминидэ верные, им меня изводить ни ко чему. Водан после этого заморский был – ты. И беда полоз твоя милость бегом матерого застрелил. Будто заблаговременно знал, что такое? меня ограждать придется. Э, думаю, а грек-то хитер. Зачем такое устроил? Коли в целях того, чтоб поклон мою заслужить, так не мудрствуя лукаво хитер. А коль ради в чем дело? иного – о ту пору вдвойне хитер. И стал моя особа для тебе приглядываться, Гад-Демьян. Чтобы понять, какая на тебе хитрость, обычная alias двойная.

«Сам твоя милость хитер, – подумал Дамианос. – Права была Гелия. Как есть – лис». Он совершил худшую с ошибок, какие токмо может счесть аминтес: недооценил противника. Считал себя ловцом – да самопроизвольно угодил во ловушку. Да как бы крепко! Хуже, нежели в отдельных случаях попал на хазарский плен. Тогда был молод, малоопытен, а ныне оказываться правильным нечем.

– Почему твоя милость безграмотный велел меня убить? Зачем для себя допускал? – спросил он, глядючи нате полянского князя из интересом равно невольным уважением. Что ж, такому противнику, пожалуй, равно оказаться в проигрыше незазорно.

– Рассказываешь интересно, – засмеялся Кый. – Советы даешь хорошие. Воиславу твоя милость как и хорошие советы давал. Пока оный получай греков на поездка безвыгодный засобирался. И понял я. Ты безграмотный убийца. Ты лазутчик. Прислан после мной доглядывать. Не вздумаю ли ваш покорнейший слуга нате ваши поместья походом идти. Для того автор сих строк из Хривом равным образом придумали для корсунского грека присутствие тебе поговорить. Если попробуешь того грека обретший равно кончить – в такой мере да есть. Значит, твоя милость здесь сидишь греческой владенья оберегателем. Верно сиречь нет?

Дамианос молчал, пошатнутый тем, который хам оказался до такой степени проницателен. Зачем лишь только правитель тратит миг бери сплетни из разоблаченным лазутчиком? Не с целью того же, чтоб покичиться. Кый неграмотный изо бахвалов.

– А невыгодный велел моя персона тебя гридям получи и распишись мечи брать равным образом беседу вместе с тобой беседую вона почему… – ещё раз покивал князь, в качестве кого бы показывая, что такое? заметил вот взгляде грека оторопь да понял причину. – Убей ваш покорный слуга тебя – возьми твое поле другого пришлют. Поди безостановочно кого. А ты – вишь он. Я тебя знаю. Ты мою думу в свою очередь знаешь. Я так-таки недавно тебе правду говорил. Про то, почто торгово-промышленная деятельность красивше войны. И Херсонес ми ваша ни для чему. Захвачу моя персона ее – перестанут греческие корабли приходить. Встанет торговля. Прибытку сам-десять, а убытку сам-сто. Живи у меня во Кыеве открыто, Демьян. Не лазутничай. Помогай ми советом да делом. Я цесарю малограмотный во опаску. Мне не без; вами неграмотный воевать – союзничать надо. Что скажешь? Не хватайте его, ребята. Ступайте. Вы в большинстве случаев невыгодный нужны.

Дружинники разжали цепкие лапы, поднялись, вышли.

Потирая ноющие запястья, Дамианос сел для полу.

Варвар оказался до этого времени умнее, нежели думалось. И невыгодный вахлак он, а точно светлая голова правитель. Всё, что-нибудь сказал – разумно.

Смерть отодвинулась, серьёзность отступила. И спокуха в свой черед растаяло. Душу охватило беспокойство. Не с подачи предложения, которое ес князь. Про сие чтобы Кириан решает. Надо выложить равным образом выжидать ответа. Может быть, пирофилакс рассудит, в чем дело? Кый очень умен равно вмещать столько дальномыслящего соседа опасно. А может, владычество довольно рада развести получай северном рубеже союзником, до конца зависящим через византийской торговли. Это ремесло государственное, далеко не аминтесу решать. Но чисто почто довольно не без; Гелией? Ясно же: Кый ее раскусил да использовал для того того, дай тебе зазвать лазутчика на обустроенный капкан.

Князь, видно, отпустил людей неспроста. Густые черные брови сдвинулись, воззрение стал грозен.

– По глазам вижу, сколько согласен. Но допрежь лишь желательно нам от тобой вона который решить, Демьян. Знаю я, почто Гелька для тебе в области ночам бегает. Покапает ми зелья, чтоб спал, во вкусе чурбан – равным образом бегает. Хотел моя персона ее следовать ошибочность зарубить. Не могу. Без нее долгоденствие ми хорошенького понемножку отнюдь не на радость. Но одну бабу держи двоих членить автор безграмотный будем. Моя она!

От облегчения Дамианос засмеялся. Князь далеко не ждал этого – побагровел. Рука легла для рукоять кинжала. «Мудрость мудростью, а голову по вине женский пол утратить может. Это хорошо. Ай ей-ей Гелия!» – подумал аминтес.

– Не женушка симпатия мне. Сестра.

Теперь засмеялся Кый.

– Все до сей времени числишь меня дураком, грек? Сестра! Она черная. Других таких равным образом получай свете нет.

Улыбаясь, Дамианос задрал накануне шеи рубаху.

– Матери у нас разные, вследствие чего автор неграмотный похожи. А папаша общий. Ты у нее родинку подо левой грудью видел? Гляди, у меня такая же.

Князь подошел, прищурился. Гнев на глазах потух.

– Ишь ты. Стало быть, твоя милость ми шурин?

Получалось, что-то так. У славян наложница, если бы возлюбленная живет во доме, говорят постоянно в равной степени сколько женой, отличие невеликая.

– Тогда ходи для ней открыто, днем. А в области ночам у меня вслед за задом шушукаться нечего…

Широкий гусь лапчатый Кыя собрался морщинами, зрение сызнова изменил выражение, да Дамианос догадался, почто нойон думает еще в рассуждении другом. Кажется, первенствующий собеседование был вновь впереди.

– Теперь оборона краеугольный камень из тобой бредить хочу. Коли твоя милость ми советчик равным образом подручник. Не бойся, грекам с сего состояние вреда неграмотный будет. Только польза… Сядем сверху лавку. Беседа долгая.

Сели. Дамианос – возьми краешек, с почтения.

– Путь через моря да до самого моря длинный. – Князь снял пояс, положил бери лавку. Показал получи тельный конец. – Внизу ни души нет, всего разбойники бродят. Но сии ладно. Когда автор во силе буду, прочность поставлю возьми порогах, мы говорил… Здесь вот, во середке, всё мое, равно тогда тихо, спокойно. Но в другом конце, из-за волоками, идеже реки во другую сторону текут, следственно неладно. По-над Ильмерь-озером на позапрошлый година сел чужак князь. Имя ему Рорик. Рода спирт невыгодный славянского – варяжского. Варяги вплоть до нас равно когда-то доходили, малыми ватагами. Пограбят городки, людей заберут равно взад уплывают. Это ладно. Но Рорик пришел равным образом далеко не уходит. Говорят, остров поставил или, может, крепость. Силу копит. Новые варяги для нему по причине моря прибывают. Окрестных людей всех ко руке прибрал. Они ему подать платят. Славяне, емь от чудью – всё-таки платят. И сие бы ладно. Мне что? Беда во другом, Демьян. Купцы из севера для нам ступать перестали. Ваши, южные, плывут, а встречь – никого. Я знаю, греки большим на всяком шагу до морям ходят да из остальной стороны во Цесарь-град возвращаются. Они вы относительно Рорика рассказывали?

Дамианос, да приблизительно слушавший адски внимательно, встрепенулся.

В Константинополе говорили, что такое? позапрошлогоднему весеннему каравану давнёшенько момент бы контия вернуться. Ушли корабли, да как бы сгинули.

– Я головному человеку вашего каравана ради Рорика говорил, предупреждал, – продолжил князь. – Глядите, мол. На севере лихо. Он отнюдь не послушал. Пустое, сказал. Откупимся. Хорошо, коль так…

Кый от сомнением покачал головой.

– Ты осторожен да дальновиден, княже. Не может быть, ради твоя милость для варягам лазутчиков никак не посылал. Что они для купеческие корабли говорят?

– Посылал, что неграмотный посылать. – Князь вздохнул. – Только пустое место отнюдь не вернулся. Знать, поставил Рорик для всех речках-тропах заставы. И охотникам-емчанам велел всех чужих ловить. Тамошняя емь близкие нить пристально стережет. Никто безвестно безграмотный прошмыгнет… Ты слушай, Демьян. Я тебе снова никак не всё сказал…

Он продолжил, насупившись смотря получи близкие сцепленные руки.

– Ты меня сейчас знаешь. Я минуя нужды невыгодный воюю. Послал ко Рорику посольство. Чтоб передали варяжскому князю: дай речным хорошенько совместно владеть. От волоков вниз – я. От волоков вверх – ты. Сговоримся равную пошлину брать: моя персона десятину да твоя милость десятину. Всем выгода…

– Что симпатия ответил? – спросил Дамианос, отчего что-то король замолчал.

– Что ответил? Не вернулись послы. Послы – безграмотный лазутчики. Лучшие люди, нарочитые. У каждого кровный род. Нельзя попустить. И отправил пишущий эти строки малую дружину – послов вернуть… Мало малограмотный доходя Ильмерь-озера, возьми Кресторечье, нашлись послы. Мертвые, весь трое. И челядь, девять человек. Не не мудрствуя лукаво мертвые, а… – Кый содрогнулся. – Навроде рыб потрошенных. Требуха вынута да ребра зачем-то по сию пору открыто вывернуты. Столб воткнут. На нем деревянная птица, орел… Напугалась моя дружина. Побежала оттуда, ажно тел никак не подобрала. И бежала весь день, а дальше до этих пор целую ночь… Вот они какие, Рориковы варяги. Боюсь ваш покорнейший слуга их, Демьян.

– Погоди, все же у тебя на дружине как и варяги есть.

– Есть со дюжину. Самые соль земли воины. Храбрей равно сильней у меня нет. А знаешь, кто именно они? Те, кого самочки варяги через себя прогнали после то, что-нибудь слабы сиречь трусливы… Так-то. Ихние худшие у меня вслед лучших числятся…

И следовательно видно, что-нибудь этому умному, мужественному вождю точно жутко.

– Страшней всего, в чем дело? ваш покорный слуга ни за почто на свете во общество малограмотный возьму: на какого хрена Рорик силу копит равно вследствие этого со мной базарить далеко не хочет? Сон потерял. – Он усмехнулся, мнимый вспомнив в рассуждении чем-то малосущественном. – Я тем малограмотный менее как бы оборона Гелькино смесь догадался? То ночами всё думы мучили, а шелковица дрыхну, предлогом барсук. С одной постельной утехи таково отнюдь не уснешь. – И снова-здорово помрачнел. – Я тебе смотри ась? скажу, Демьян. Князь балтийский не без причины затем сел, ни души во эту сторону далеко не пускает. Как авангард накопит, нате меня пойдет. И возьмет Кыев-град. Со своими волками лютыми, истинно внезапно – неотменно возьмет. А ниже знаешь, сколько будет? С нас, полян, Рорик крепко далеко не разживется. Не пишущий сии строки ему нужны. Ему потребно рядом для южному морю сесть. Чтобы с того места нате вас, греков, ради добычей ходить. И Корсуня тому Рорику всего ничего будет. Он захочет самовольно Цесарь-град держи акинак взять.

Поглядев бери слушателя да заметив, что у того по мнению лицу скользнула скептическая гримаса, Кый вздохнул:

– Не веришь? Зря. Когда Рорик взамен меня на этом месте сядет, возлюбленный всех славян подина себя подомнет. Древлян, вятичей, бужан, уличей, северичей – всех. Добавит для варяжской дружине славянскую равно держи вы пойдет. Если меня для Днепре, Данапре по-вашему, никак не станет, гляди из кем вам, грекам, придется рукоделие иметь.

«А однако некто прав, – подумал Дамианос. – В Европе вэрингов раньше в свою очередь считали обычными морскими разбойниками – пограбят так точно уйдут. Но на Академии рассказывали, что такое? вэринги захватывают поместья на Британии да Германии, а оттудова соответственно морю равным образом в соответствии с рекам добираются чуток неграмотный давно Иберии. Живут они войной да разбоем. Договориться от ними относительно мире до сей времени никому никак не удавалось…».

– К чему твоя милость ведешь, княже? Чего ото меня хочешь? Чтобы пишущий эти строки отправился на Цесарь-град да попросил про тебя подмоги?

– Подмоги… – Кый покачал головой. – Дорога прежде Цесарь-града долгая. По реке плыть – сие требуется счета кораблей собирать. Если сухопутьем ехать, не без; конной охраной, всего лишь для концу годы доберешься. Пока цезарь не далеким через какой-нибудь мысли будет, непостоянно войска пришлет. Если суммарно пришлет… Да равно никак не необходимо ми туточки греческого войска. Знаю я, удивительно это – чужое полчище ко себя пускать.

«Не пришлют семо никакого войска, – сказал себя Дамианос. – Дорого. Есть у империи беспокойство паче неотложные, нежели какой-то Рорик. Вот кабы подтвердится, аюшки? речной дорога перекрыт – тут другое дело».

– А глядишь варяги борзо нападут? – Князь смотрел со тревогой. – Что у них получи уме – пожалуй знай…

– Говори прямо. Чего твоя милость ото меня хочешь?

– Скажу. Ты ловок, оборотист. Отправляйся для Рорику. Сделай ведь же, в чем дело? у Воислава делал. И почто во Кыеве выработать хотел. Стань у варягов своим. Сойдись не без; их князем. Оплети его, убеди, заколдуй. Чтобы отнюдь не шел ко нам бери Днепр. Никого другого, кто такой был способным бы такое исполнить, моя персона безвыгодный знаю. Ты – можешь. Вижу это, знаю. Отправляйся получи север, Демьян. Не к меня – пользу кого своего народа. Я тебе провожатых дам. До волоков довезут равно сверху Ловать-реку спустят, откудова по Ильмерь-озера неприкрытый путь. Дальше малограмотный пойдут, забоятся… Вот зачем плоше всего, Демьян. Мои человек не без; тем Рориком до сей времени малограмотный воевали, а сейчас боятся.

Надолго умолкли. Дамианос размышлял, взвешивал «за» равно «против».

По правилам, заменять расчёт задания сверх санкции Сколы безграмотный полагается. Приказано подвизаться от полянским князем, а безграмотный не без; каким-то неведомым вождем вэрингов. С иной стороны, экспедицию получай полночь не возбраняется исследовать что некоторое затруднение того а самого задания. В конце концов, пирофилакса чай заботит безвыгодный Кый, а надежность имперских земель равным образом торгового пути…

Если бы ко варягам был внедрен неизвестно кто изо аминтесов, позволительно было бы не без; ним связаться. Но варяжского направления во Сколе все еще невыгодный существует. Гелия говорила, что-то таковой бесчеловечный квакало начали ознакомляться положительно недавно…

Князь стоически ждал ответа.

– Хорошо. Съезжу, – едва решил Дамианос. – Но лишенный чего языка ми близ варяжского князя готовить нечего. Просто посмотрю своими глазами, ась? ради Рорик такой, да вернусь.

– А аз многогрешный думал, твоя милость целое языки, что близкий грецкий, знаешь, – удивился Кый. – Ты но колдун. – Он вспомнил что-то, нахмурился. – Еще гляди что. Вотан емчанин, которого мои семя получи и распишись Кос-реке поймали, рассказывал… Не знаю, да ли, не имеется ли… Будто глотать у Рорика веский волхв. Сам слепой, так каждого человека целиком видит. И лже- бы, вроде поймают варяги кого чужого, мгновенно тащат для тому волхву. Кто вместе с недобрым пришел, того рабский велит смерти предать. Так, наверно, да от моими лазутчиками вышло…

«Сказки, – подумал Дамианос. – А смотри почто полностью вероятно – что-то у Рорика на Кыеве питаться домашние шпионы. Из тех но финнов-емчан, которых в этом месте полным-полно».

– Завтра на Нокс уйду, князь. Но гляди: чтоб миздрюшка в дополнение гребцов никак не знал. И им скажешь, только лишь под тем на правах на лодку сядут.

– Так да сделаю, – пообещал Кый. – Сам провожу, лично посажу.

Путь сверху полночь

– Храни тебя Перун, а своему грецкому Кресту самопроизвольно молись, – сказал в прощанье дворянин равным образом сделай так с воды прочь, приземистый, едва квадратный. Песок скрипел равным образом охал подо его чугунными шагами.

Над ночным Данапром стелилась сизая дымка, ото которой темнота казалась далеко не черной – серой. Ни луны, ни звезд – вместе с погодой повезло.

Автоматон Магог ранее сидел, идеже велено – посередине лодки, посредь там и сям пользу кого гребцов, пришедших из Кыем. Их было двое: рослые, плечистые отроки с младшей дружины. Князь сказал им:

– Демьяна слушайте. Он вас голова. Доставите давно Ловати. После вернетесь. И сразу, ни вместе с кем далеко не говоря, явитесь ко мне. Ясно?

– Ясно, княже, – ответили те равным образом более сносно никак не спросили. Порядок у Кыя на дружине был крепкий.

Дамианос объяснил: табанить до очереди, безостановочно. Не разговаривать. Голоса соответственно воде километров разносятся. Весла были обернуты кусками шкур. Съестное да карман не без; дорожным набором аминтеса лежал лещадь скамьей, близко.

Вот равным образом всё. Можно покидать во путь. В Кыеве обстановка временно что-нибудь окончены.

За крайний праздник Дамианос продал пользу кого княжьих закромов поголовно провизия зерна, полученное биллон закопал на надежном месте, следовать городовой стеной. По возвращении пригодится. Подготовил держи шести табулах подробное реляция интересах пирофилакса. Князь обещал отослать во Корсунь сухим путем. Написано было шифром, это не в области его части безвыгодный поймет.

А уже поговорил вместе с сестрой – открыто, среди бела дня.

Сказал, что-то Кый всё знает, же болеть душой его незачем. Ей ничто неграмотный угрожает. Объяснил, гораздо уезжает равно зачем. Велел проследить, воеже известие ушло немедля да чтоб восковые таблички были кайфовей упакованы.

Напоследок проговорил непривычное, вместе с усилием:

– Если ваш покорнейший слуга никак не вернусь… А пишущий эти строки могу невыгодный вернуться, оттого что-нибудь в жизни не далеко не имел обстоятельства не без; вэрингами, отнюдь не знаю их повадок да языка… Если ваш покорный слуга отнюдь не вернусь, доведи деятельность прежде конца. Следи после Кыем. Не ослабляй «вожжи»… И сызнова знай: ми было важнецки от тобой работать.

– Мне тоже, – со улыбкой ответила африканка. – Удачи на пути, братишка.

Он был капельку уязвлен беспечностью ее тона, же Гелия держалась правильно – в духе обычай у аминтесов.

– Первый, для весла, – велел Дамианос бородатому дружиннику. Второй был нимало молодой, из одними усами. – Так равно буду вам звать. Ты – Первый, ты – Второй. В дороге также молчать. Ни единого слова.

Незачем ему было познавать их имена. И во лица сечь равно как ни ко чему.

Он уперся во украшение лица лодки, готовясь оттолкнуть ее через берега равным образом затем впрыгнуть.

– А видишь да я, – сказал позади по-гречески беззаботный бабский голос.

Гелия!

Похожая в ночную тень, возлюбленная вынырнула с тумана и, обняв Дамианоса, серебристо его поцеловала. Потом легко, чисто белка, прыгнула во лодку. На эфиопке была длинная накидка, вслед плечами котомка.

Отроки боязливо вскинулись: у Гелии на темноте лица было далеко не видно – блестели всего белые щебенка равным образом глаза.

– Греби! – велела возлюбленная Первому по-славянски. Тот покорливо зачерпнул воду лопастями. Лодка отошла ото берега.

– Ты что такое? затеяла? – прошипел Дамианос. – Я а приказал…

– Помолчи, глупый. – Она поуже подходяще устраивалась в задней скамье. Свернула да подложила, чтоб помягче сидеть, его плащ. – Я от тобой, дураком, никак не спорила, отчего что такое? спориться не без; дураками незачем. Ты всего лишь раскричался бы равным образом всё испортил. А в настоящий момент твоя милость меня безвыгодный прогонишь. Думаешь, на фигища пишущий эти строки тебя лишь только зачем обняла равно поцеловала? У славян братик вместе с сестрой беспричинно малограмотный делают, всего любовники. Дружинники вернутся – расскажут. И придется Кыю, хочет некто того alias нет, меня зарубить. Иначе ему зазор. Так в чем дело? ми обратного пути пока что нет. Садись рядом, братец. Места хватит, моя особа подвинусь.

– Разве твоя милость никак не знаешь, почто приказы полагается исполнять? – во бешенстве прорычал он.

– Только буде они разумные. Без языка твоя милость у вэрингов всего ничего почто сумеешь. Либо ни бери лепту пропадешь. А мы их скрипучее диалект знаю. И потом, что ли твоя милость до этих пор невыгодный понял, что такое? глаз в глаз автор сих строк можем выработать с огромной форой больше?

– А по образу оказываться не без; Кыем?! – Дамианоса трясло ото ярости, что-то бывало не без; ним архи редко. – Об этом твоя милость подумала?! Если я аж успешно выполним задание, наш брат неграмотный сможем семо вернуться! Дружинники – твоя милость права – расскажут князю. Он вообразит, в чем дело? наш брат его обманывали.

– А Правило одиннадцатое, «Обрезание нитей»? – проворковала Гелия. – У князя Рорика на Кыеве беспременно питаться бельма да уши. Когда гребцы вернутся, они могут проговориться касательно лазутчике, отправленном получай север. Ты невыгодный можешь сего допустить. Так что-нибудь Кый ни плошки отнюдь не узнает. Не сомневайся: вернусь – симпатия склифосовский счастлив.

– Обрезанные нити ради чмок отнюдь не расскажут. Это значит, сколько автор могу тебя высадить, – пробурчал он, только поуже знал, аюшки? сего неграмотный сделает. С Гелией более шансов сверху успех. И потом… От мысли, аюшки? симпатия достаточно рядом, сделалось радостно.

Вверх объединение Днепру шли восемь дней равно ночей, минуя остановки. К берегу ни разу невыгодный пристали. Бородатый (он но Первый) да Усатый (он но Второй) гребли в соответствии с очереди. Иногда Дамианос, видя, аюшки? дружинники выбились изо сил, сажал сверху весла автоматона. Ели холодное, изо припаса: черствые лепешки, вяленую рыбу, копченое мясо. Запивали вплавь изо реки. В реку а справляли нужду. Когда сие делала Гелия, словене закрывали глаза – вглядываться для женское нечистое считалось барахольный приметой.

Все молчали. Дружинники – отчего аюшки? приказано. Магог был бессловесен. Аминтесы малограмотный разговаривали с осторожности. Правило девятнадцатое («Мидасовы уши») гласило: «При посторонних, аж ежели сие глухие alias дикари, ни касательно нежели существенном далеко не говорить». А что касается несущественном Дамианос балагурить был никак не расположен. Гелия попыталась было, хотя некто невыгодный отвечал, равным образом зулуска оставила его на покое. Она обнаружила удивительную жилка почивать объединение двадцать часов на сутки. Лежала в дне, свернувшись калачиком, равным образом умильно посапывала. Проснется, съест что-нибудь – равным образом опять двадцать пять спит.

Дамианос глядел сообразно сторонам. Так в некотором расстоянии нате норд симпатия в жизни не уже отнюдь не забирался. Берега были оптом лесистые. На холмистом, правом, после каждые пятнадцать-двадцать миль стояли городища: маленькие поселки получай десяток домов, огороженные частоколом. Край текущий был заселен гуще, нежели иные славянские земли. Верный признак, который по-под Кыем живется спокойно, устье равно лесочек славно кормят, а проходящие мимо караваны позволяют приторговывать да подрабатывать: отпустить еду, мех, доски получай починку судов либо — либо а потянуть вертолетоносец сравнительно от чем сильного течения.

Жители городищ равно рыбаки смотрели в лодку минус интереса. Ничего примечательного во ней никак не было – плывут народище в области каким-то своим делам, да ладно. И архи хорошо, что-то спящую минус пробуда Гелию было далеко не видно. На черную бабу обращали бы внимание.

Данапр исподволь сужался. Здесь спирт сызнова был безвыгодный великой рекой, а среднего размера речкой.

На девятый день-деньской бородастый тэн показал знаком, зачем просит позволения говорить.

– Там пошел бросать отсюда Гнездовский волок, – сказал симпатия осипшим с долгого молчания голосом да показал сверху холм, идеже виднелись крыши малограмотный городища, а целого городка. – Прикажи для берегу править. Князь дал куну серебра. Дадим гнездовцам. Перетащат лодку на Касплю-реку.

– Нет. Плыви мимо, – качнул головой Дамианос. – Высадимся выше. Ночью самочки перетащим.

Ни для чему гнездовским обитателям знать, что такое? ко северу пусть будет так лодка, на которой четверо мужчин равным образом диковинная женщина.

Из-за того, аюшки? прождали допоздна равным образом дальше волокли лодку своими силами, ушло беда сколько времени. Еле управились для следующему полудню.

Зато по мнению Каспле, неширокой, темноводной, поплыли счета быстрей, вследствие чего что такое? симпатия текла куда как надо – для северу.

Здесь шишка на ровном месте никак не жил. Городища были редки, стояли пустые.

– Куда ушли люди? – спросил Дамианос.

– Кто знает… – был ответ.

Дружинники сделались напряженными. Всё оглядывались соответственно сторонам, мнимый ждали беды.

На беспристрастный сутки добрались предварительно второго волока.

– Этот последний, – сказали гребцы со облегчением. – Перетащим на Ловать, а дале никак не пойдем. Так князенька велел, твоя милость лично слышал.

Когда спустили лодку на воды новой реки, в наружность неотличимой с Каспли, Дамианос спросил:

– Может, единаче погребете? Серебро, которое гнездовцам невыгодный дали, ваше будет.

– Нет, – сказал, поежившись, усатый.

Бородатый, осмелев через того, сколько княжеское нагрузка исполнено равным образом еллин им лишше малограмотный начальник, отважно прибавил:

– Сами плывите, нам быть неграмотный надоело.

– Жаль, почто безграмотный надоело, – бесконфликтно ответил аминтес. И убил бородатого ударом кинжала во глаз. Усатый ахнул, попятился. Его Дамианос сшиб вниз ударом ноги, прижал коленом, перерезал горло.

– Ловко управился, – похвалила Гелия. – Что Кыю скажем, кабы вернемся?

– Мало ли куда как они делись. Край тогда глухой. Да равным образом неграмотный бросьте спирт допытывать. Он умный…

Автоматон, невыразительно наблюдавший ради убийством, в соответствии с команде хозяина спустил трупы во воду. Течение унесет их вниз.

«Такая служба, – думал Дамианос, отмывая заплесканный кровью рукав. – Христовы заповеди далеко не на нас. Кто спасает ближних своих, сделано свою душу спас».

Он да своевольно неграмотный знал, на хренища отдельный раз, убив кого-то по мнению необходимости, ищет чтобы себя оправдания. Верно, до привычке. Никакой вины иначе каких-то иных чувств сыздавна уж никак не испытывал. Неприятно, конечно. Да что-нибудь ж?

Поплыли втроем. Собственно, вдвоем, в силу того что ась? автоматон – никак не человек, а машина. Теперь греб некто один, минуя отдыха равным образом остановки. Лишь иногда, с тем размять нывшие ото вынужденного безделья мускулы, бери весла садился Дамианос.

Первое городище, которое попалось в Ловати, было безграмотный не мудрствуя лукаво пустое, а сожженное дотла.

Причалили. Дамианос походил соответственно пепелищу. Поселок спалили давно, невыгодный поменьше лета назад. В бурьяне лежал покойник со разрубленным напополам черепом, со которого успела облезлый кожа, остались всего-навсего волосья да борода. В колодцевый сруб впилась стрела со неславянским оперением – симпатия засела приблизительно глубоко, как ее выпустил далеко не человек, а замковый самострел. Только каким ветром занесло после этого приняться крепостному самострелу? Стрелу пустил какой-то богатырь. Голову также разрубили ударом невиданной силы.

Потом встречались пока что селения. Тоже черные, мертвые.

Дамианос решил, сколько среди бела дня перемещаться опасно. Поэтому во светлое промежуток времени прятали лодку на кусты да ждали. В маршрут отправлялись со вечерними сумерками, плыли вплоть до рассвета. Кый говорил, который до Ловати давно Ильмерь-озера шествовать полдюжины суток, да за дневок получилось дольше.

Вынужденные стоянки настроения никак не портили. Гелия, отоспавшаяся ради срок путешествия, была радостна равно беззаботна. Фальшивя, тихонько напевала, часа по мнению неудовлетворительно расчесывала близкие роскошные букли равно говорила, говорила. Иногда дельное – учила языку вэрингов, да чаще болтала пустое.

На первой а остановке спросила, отнюдь не передумал ли Дамианос исчислять ее сестрой. Если передумал, ведь благодаря чего бы ему безграмотный протянуть период от приятностью, единовременно медянка они однако в одинаковой мере сидят равным образом ждут.

– Нет, – ответил он. – И вяще отнюдь не предлагай.

– Что а да мы от тобой будем творить вплоть до вечера? Тогда выкладывай разговаривать. Я знаешь, ради который туточки думала?

Он вздохнул. Ладно, не чета пускай болтает, нежели пристает со своей холодной любовью. Всё отнюдь не может успокоиться, аюшки? невыгодный превратила его на «инструмент».

– Ты обратил внимание, как бы в нас вместе с тобой смотрели дружинники, которых твоя милость убил? Какие у них были лица?

– Боязливые. Мы интересах славян – человек чужие, обладающие непонятным знанием, а отчего страшные.

– Мы ради них далеко не люди, а сверхъестественные существа. Здесь мы – боги, спустившиеся для смертным.

– С праздник едва разницей, аюшки? автор в свой черед смертные, – заметил Дамианос. Она хотела самую малость ответить, так безграмотный стала.

Какое-то момент через заговорила снова.

– Нас двое: твоя милость равно я. Я снег получи и распишись голову сие поняла.

– Конечно, двое. Магог отнюдь не во счет.

– Я безвыгодный оборона сейчас. Я насчет вообще. Понимаешь, аз многогрешный завсегда думала, который сверху свете моя особа одна, а до этого времени накипь отнюдь не имеют важности. Или не насчет частностей ми мерещатся. А твоя милость имеешь ради меня важность. Даже если бы мерещишься. Не понимаешь?

– Нет.

– Я тебе одну историю расскажу. Тогда твоя милость поймешь. – Она поворошила палкой неяркий, бездымный костер. Дамианос никогда в жизни пока что отнюдь не видел ее подобный грустной равно серьезной.

– …Однажды, давно, автор в свою очередь единолично крат подумала, почто встретила человека, кто имеет важность. Мне было шестнадцать лет, да сие было во-первых задание. – Пухлые цедильня искривились, объединение лицу пробежала тень. – Нет. Не хочу вспоминать.

– Ну равно безграмотный надо. Многие малограмотный любят помнить свое на первом месте задание. Я тоже.

– …Нет, за всем тем расскажу, – сказала возлюбленная повремени спустя. – Прибыли послы через императора франков. И нужно было знать, в рассуждении нежели они в лоне из себя разговаривают. Задание дали мне. Кто заподозрит девчонку? В шестнадцать парение моя особа выглядела нате четырнадцать. Мне поручили самого молодого посла. Он был принц, племяш императора. Его включили во посольство, оттого сколько некто был царской крови, а по сию пору картина вершили двуха других посла. Принц, конечно, во меня влюбился. Это было нисколько легко. Очень старался, так чтобы ми со ним было хорошо. Был нежен. Говорил, ась? далеко не может жениться, хотя оставит меня около себя да сделает моих сыновей графами – сие такие франкские патрикии. Я жалела его, бедняжку. – Гелия покаянно посмотрела нате собеседника. – Чего твоя милость хочешь? Мне было шестнадцать. Ты во шестнадцать полет был умный?

– Не помню. Вряд ли.

– А следом ми велели мои принца отравить. Я удивилась, так спрашивать, самолично знаешь, у нас отнюдь не положено. Потом узнала, конечно. Я денно и нощно всё узнаю. Император франков хотел стряхнуть с племянника, оттого что-нибудь оный был сильный, мужественный равно красивый. На родине его по сию пору ахти любили. Больше, нежели сыновей императора. Старшие послы на тайной беседе не без; логофетом пообещали какие-то важные уступки, разве инфант нечаянно заболеет да умрет. Знаешь… Я тебе первому для сие рассказываю. – Эфиопка пискливо улыбнулась. – У меня была глупая понятие всё оповестить принцу равным образом убежать от ним. Но потом, конечно, моя особа одумалась.

Она вздохнула, бросила ветку на огонь.

– Выполнила приказ?

– Принц умер у меня в руках. Я гладила его по части лицу. Я дала ему самый нетрудный яд. Это всё, аюшки? автор могла в целях него сделать.

– Ты многократно его вспоминаешь? – со любопытством спросил Дамианос.

– Раньше вспоминала часто. Теперь редко… – Она пожала плечами. – Значит, дьявол малограмотный был важным. Ты важнее. Тебя бы моя персона отнюдь не отравила, инда ежели бы ми приказал самопроизвольно пирофилакс. Ты в целях меня важнее, нежели пирофилакс.

Коротко взглянула равно отвела взгляд.

Дамианос глубоко покивал. Про себя усмехнулся: «Подбираешь ключик? Ну-ну, старайся».

Гелия далее рассказывала бездна историй с своего прошлого, на книжка числе удивительных. Она была парение нате десяток в сыновья годится Дамианоса, а повидала для своем веку больше, нежели он. Женщинам-аминтесам малограмотный дают долгих заданий, жидко посылают на дальние края. Чаще сумме нельзя не корпеть из первых рук на Константинополе либо — либо неподалеку. Почти всегда – вместе с мужчинами.

Но важнейший разговор, определивший связи напарников, был неграмотный в отношении прошлом. Он состоялся держи второстепенный или — или третьей стоянке.

Дамианос подстрелил изо манубалиста бобра, а Гелия блистательно его зажарила из какими-то травами. Женщин-аминтесов на Гимназионе средь прочего учили кулинарному искусству.

Половину бобра слопал Магог. Он начал есть, нет-нет да и получил приказ. Перестал хрупать в свой черед по части приказу. Если малограмотный остановить, где-то равно жрал бы, ноне неграмотный лопнет желудок.

Гелия вытерла тучный хлебало листком мягкого, пушистого разноцвета, разлеглась держи траве, потянулась гибким телом. Вопросительно посмотрела: про любви отнюдь не передумал?

Он погрозил пальцем. Тогда абиссинка повернулась сверху бок, подперла голову локтем да сказала:

– А автор знаю, вследствие этого твоя милость отказываешься. Поняла. Ты далеко не хочешь бытийствовать беззащитным, эпизодически пишущий эти строки защищена. И сие правильно. Но хочешь, аз многогрешный в свой черед стану беззащитной? Хочешь, я, наравне твоя барсиха, подставлю тебе явный живот? Я далеко не для тело. – Она кой-как дернула плечом. – Я насчет душу.

– Если твоя милость хозяйка сего хочешь, – пристойно ответил Дамианос, пытаясь угадать, вместе с который-нибудь стороны возлюбленная зайдет получай сей раз.

– Я хочу, ради твоя милость меня узнал. Настоящую меня. Помнишь, твоя милость в недавнем прошлом сказал, ась? автор сих строк отнюдь не боги, благодаря тому что сколько смертны, а аз многогрешный промолчала? Ты первый, кому автор этих строк сие говорю… – Она солидно вздохнула, равно Дамианос сразу понял, в чем дело? симпатия волнуется – безвыгодный притворяется, а на самом деле волнуется. – Я вовек невыгодный умру, ваш покорный слуга бессмертна. Что бы ни говорили попы равно кто такой угодно, меня безграмотный обманешь. – В ее голосе звучала убежденность. – Разве было когда-то, дай тебе меня неграмотный было? Я была всегда, насколько себя помню. У меня отнюдь не было начала. А может ли обладать закрытие то, аюшки? малограмотный имело начала?

И посмотрела из торжеством.

«Философии во женском Гимназионе обучали, однако просто-напросто азам – остановились получи софистике, – подумал Дамианос. – Когда малоученому человеку приходит во голову собственная мысль, дьявол чувствует себя первооткрывателем». Спорить безвыгодный стал. В конце концов, отдельный договаривается со смертью по-своему. У кого-то Белая Дева, у кого-то призрак в отношении придуманности мира, на котором существует только лишь одна реальность – твоя милость сам.

– Теперь твоя милость неграмотный побоишься не дать согласия с защиты? – спросила она, со беспокойством следя вслед за его лицом. – Дай себя волю. Отпусти поводья. Тебе нужно так например кое-где сие делать. Тебе склифосовский хорошо, твоя милость знаешь.

– Не нужно этого, – ласково ответил он. – Плотские связи всё усложняют, а нам надлежит уцелеть дружище не без; другом простыми. Давай не чета будем братом да сестрой.

Она с презрением фыркнула:

– У меня очень числа братьев да сестер.

– А я вместе с тобой будем близнецы, – засмеялся он. – Мы равно что правда бог похожи. И автор далеко не имею на виду родинку подина левой грудью.

У Гелии вспыхнули глаза.

– Да! Ты прав! – воскликнула она. – Двойняшки девять месяцев лежат рядышком во утробе, отгороженные ото остального мира. Такими будем равным образом мы! Только автор вдвоем – равно хлеще никого!

– Договорились. А об эту пору ми нужно поспать.

День был печальный да холодный. Вскоре стал сеять дождь. Они лежали, прижавшись доброжелатель для другу к тепла, укрытые шкурой. В самом деле – как бы пара во материнской утробе.

С хвои падали капли. У костра сидел равно сопел невыгодный заведующий сна автоматон.

– Вас на Гимназионе учили поэзии? – спросила Гелия. – Или сие токмо девочек?

И процитировала Овидия:

«Когда возлюбленную вон Ушлет злопамятный рок, безо колебаний За ней бери самый грань поместья Тотчас последует любовник. Преодолеет третий полюс он, Раздутые дождями реки, И хоть снежная буран Влюбленного никак не остановит».

– Учитель приводил сии строки на правах первообраз добровольного сумасшествия, которым заболевают люди, вообразившие себя влюбленными. А автор безотлагательно подумала: беспричинно настоящая любовь – сие то, ась? у нас из тобой?

– Сомневаюсь, – ответил он. – Спи.

Радослава

Что такое Кресторечье, относительно котором поминал раджа Кый, Дамианос понял, когда-никогда Ловать, после период пути превратившаяся с чахлой лесной речки на немалую реку, пересеклась из до сейте поры одним потоком, образовав близость огромной буквы Х. На остром мысе, приметный издали, торчал надолба от каким-то знаком. Когда подплыли ближе, таким образом видно, что такое? сие неточно насеченный рублевка орел.

– К берегу. К берегу. К берегу, – свистнув, три раза повторил аминтес, накануне нежели Магог понял.

Нос лодки приятно ткнулся на нависшую по-над водою кромку травянистого берега. Гелия спала, вселять ее Дамианос далеко не стал.

Вскарабкался в области некрутому откосу один.

Время было полурассветное: единаче невыгодный день, только сейчас отнюдь не ночь. Туман, ась? стелился по-над водой, на высоте невыгодный удерживался, его сдувал свежий ветерок. Полагалось бы стрекотать ранним птицам, только надо мысом висела покойница тишина.

Дамианос знал, какое комедия на этом месте обнаружит – да постоянно непропорционально содрогнулся.

Вокруг столба, по образу сходящиеся ко центру лучи, лежали дюжина тел. Аминтес нате своем веку насмотрелся получи мертвецов, на томище числе преданных самым лютым казням, однако такого пока что отнюдь не видывал.

Голые семя лежали ничком. Руки раскинуты. Ребра от обоих сторон вывернуты да загнуты назад. От внутренностей, вынутых палачами, нуль далеко не осталось – давным-давно пожрали стервятники. Но у всех покойников – Дамианос наклонился для каждому – были раздольно разинуты рты. Значит, ужасному ритуалу их подвергли рядом жизни. Аминтес перевернул костяк, получай котором сызнова сохранилась кожа.

Понятно. Сначала распороли живот, затем положили внешне наземь равно неизвестно кто ахти сильный, взявшись руками вслед ребра, рванул их кверху. Какому жестокому богу приносят такие жертвоприношения?

Вернулся во лодку. Гелия сидела, полоскала зевало речной водой, готовилась фильтровать частокол толченым мелом – возлюбленная куда следила вслед за белизной улыбки.

– Вылезаем? Будем дневать здесь?

– Нет, символически дальше, – сказал он. Через некоторое период спросил. – Какому богу приносят жертвы вэринги?

– У них бог не обидел богов, в качестве кого у всех варваров. Есть Жизнедавец грома Тор – по образу у славян Перун. Могут свершать жертвоприношения ему. Но главнее Один, батюшка Тора. Он обитает во великолепном дворце Вальгалла, гораздо могут попасть всего лишь храбрецы, павшие на бою.

– Орел – обозначение Одина?

– Один с символов. Почему твоя милость спрашиваешь?

– …Скоро встретим вэрингов. Осталось всего-навсего попасть для ту сторону озера Ильмерь.

Озеро оказалось бог большим, противоположного берега далеко не видно. Можно было бы тащиться прямо, сие сократило бы путь, так Дамианос предпочел перемещаться по-под суши. И, естественно же, лишь только на темное время.

Прибрежные поселки – скорее, безграмотный поселки, а дворы держи одну большую семью – попадались неоднократно и, на предпочтение через прежних, отнюдь не пустовали. Окна светились тусклыми огоньками. Должно быть, местные народонаселение приняли главенство вэрингов равно платили им дань.

На исходе ночи Дамианос велел автоматону стать на причал для лесистому берегу невдалеке через кучки домов, чьи контуры вырисовывались получи и распишись побледневшем небе. Этот усть-абакан углубленно примыкал ко деревьям, идеже легко и просто скрыться да откуда родом покойно наблюдать.

Лодку спрятали получше, закрыв ветками. Гелию не без; Магогом аминтес оставил возьми поляне, подальше. Сам но засел на зарослях равно стал наблюдать.

Долго постоять кого невыгодный пришлось. С первыми лучами солнца закачаешься дворе началось движение. Вышла бабец во надвинутом держи брови платке, пошла на сарай, да вслед за тем закудахтали куры. Женщина была одета по-славянски, невыгодный по-емчански, равным образом Дамианос этому порадовался: повезло.

Через какое-то времена со двора вперед четверо: чернобородый дядя вместе с луком равно человек от силками направились для лесу; старина от подростком – для озеру.

Аминтес подождал вновь не без; час – проверить, отнюдь не осталось ли во доме мужчин.

Но слышался токмо сарафановый звук да порядочно детских.

Что ж, дозволительно рискнуть.

Он подошел со стороны поля, неспешным шагом, что ходят путники, привыкшие ко длинным дорогам. Не забыл на первых порах посыпать одежду да луноходы пылью.

Постоял у ворот – обождал, на срок увидит хозяйка. Очень старался вничью неграмотный испугать – равным образом безвыездно а испугал. Видно, чужаков после этого видели редко да опасались.

Первым незнакомца заметил мальчишка полет пяти. Он был на одной холщовой рубашонке перед колен. Закричал, побежал для дому, упал.

Выскочила мать, та самая баба, почто получи рассвете ходила на курятник. Вместо того чтоб утешить орущего мальчишку, зачем-то схватила тягостный хлыст да побежала ко крыльцу, идеже висел обломок железа.

Вот оно что – сие било. Сейчас начнет колотить, просить мужчин.

– Хозяйка, ми бы только лишь поди спросить! – крикнул Дамианос жалобным голосом.

Женщина обернулась, до этих пор малограмотный решив, возвышать гук тож нет. Вид у путника был негрозный, потворство мирная.

– Ты кто? – настороженно спросила баба.

у?

– Сама лечу, травами, – этак но недружелюбно ответила хозяйка. – Иди пупок развяжется шел, безвыгодный ведь мужа со братьями крикну. – И соврала: – У мужа братьев цифра человек.

Но Дамианос подмигнул мальчонке, протянул руки – равным образом оный самовластно во них пошел. Была у аминтеса, спирт знал, такая особенность – легко и просто приспособлять вместе с детьми да животными.

– Поди во дом! – крикнула мать. Но Дамианос еще достал изо мешка коробок вместе с мазью, потер воспаленные места – голышка чесать перестал.

Больше только возьми женщину, кажется, подействовало, в чем дело? ее преемник отнюдь никак не боится чужого человека. Она подошла ближе.

– Заговор мы нашептал. Какие травы варить, скажу. Перестанет малой чесаться. – Дамианос потрепал мальчугана до белобрысой голове, подтолкнул подина задницу. – Другие мальцы здоровы ли? Сама?

И оттаяла хозяйка. Принесла напиться козьего молока, а реально полакомить пообещала, когда-когда мужской пол придут обедать.

Бабу аминтес полечил ото брюшного вздутия (тут произвести было сносно нельзя – просто-напросто пошептал немного), а девчонке-трехлетке нашел подлив в целях гноящихся глаз. Когда вернулись рыбаки равно охотники, поставил старику-свекру лейкопластырь ото сочленовный ломоты.

За сие равно сытно накормили и – главное, про а шел в риск – ответили получай нужные вопросы. Воистину медицина – семирамида наук.

– Хочу ко варяжскому князю податься, – сказал Дамианос. – Людей его полечить. У них, сказывают, серебра много. Далеко ли осталось?

Оказалось, нимало недалеко. В часе пешего побежка изо озера вытекает Волхов-река. Вдоль нее покамест пора пройти – после равно очищать варяжское городище. Только исходить коротким чрез невыгодный надо. Там вдоль и поперек дозоры, равным образом каждого, кто именно со славянской стороны изволь ли, плывет ли, хватают равно убивают. Местным жителям в свой черед сурово наказано: появится кто именно с подачи озера – тех расставлять ловушки alias варягам доносить. А ин`аче всему роду смерть.

– Рориковы варяги себя «русами» зовут, – сказал старик, голова семьи. – Они строгие, однако живут по мнению закону. Озоруют, а меру знают. Заозерных кривичей всех пожгли, поубивали, впрочем нас, словен, невыгодный трогают. Жить присутствие них можно. Порядок есть. Раньше которые варяги заплывали – те разбойники были. А русы нет, безвыгодный разбойничают. Дань доставать берут. Девок, баб молодых хоронить надо – портят. Но также тем неграмотный менее раскусить можно. Ихние-то ради морем остались. Скучают. Еще что? Чужих, кто такой по причине озера, мечами для куски рубят. Русы – они такие. Для потехи сразить любят. А по сию пору ж несть дурного относительно них далеко не скажу. Можно жить. А ведь наша сестра искони поднялись бы согласен на кибела ушли. Лес прокормит, дорога рыбу даст…

Старик был говорлив. Пришлось свильнуть щебетанье получи самое важное.

– Как бы ми ко русскому лагерю попасть, в надежде дозорные никак не зарубили? – спросил Дамианос.

Мужики посовещались, пришли ко выводу, что-то кризис миновал сумме обижать совершенно равно завернуть от непохожий стороны, мнимый идешь неграмотный вместе с юга, а не без; севера. Тогда малограмотный убьют, отведут на городище. А немного погодя литоринх равно как решат.

– Лучше безвыгодный ходил бы туда, добродетельный человек, – сказал чернобородый. – Звери они. То ли серебром тебе заплатят, в таком случае ли порешат ни после что. Поди знай.

– И ведь правда. – Дамианос поднялся. – Спаси вы Перун, а я, пожалуй, отворотти-поворотти поворочу. Ну их, варягов.

Полдня были потрачены из пользой. Теперь спирт знал, на правах действовать.

Лодку таково равным образом оставили на лесу, исключительно укрыли получше – пригодится навыворот плыть. Остаток дня, ясного равно жаркого, шли пешечком при помощи лес, определяя наклонность объединение солнцу. Открытые места обходили. Наконец, в соответствии с расчету Дамианоса, оказались для северу через Рорикова стана. Тогда повернули назад да взяли наискось, получай закат. И ныне уж никак не таились, шли согласно тропе.

Беспокоило одно. Эфиопка вышагивала своей порхающей походкой, предлогом пританцовывала; чресла покачиваются, пышные кудряшки золотятся сверху солнце.

– Слушай, – озабоченно спросил Дамианос, – а твоя милость можешь отнюдь не прилучать своим видом мужчин? Вэринги охочи по женщин.

– Я могу творить не без; мужчинами всё, что такое? захочу, – самоуверенно ответила она. – Захочу – будут липнуть, равно как мухи. Захочу – испугаются.

– Ну, устрашать вэрингов безграмотный нужно. Это может присутствовать опасно. Вот даже если бы они в тебя невыгодный облизывались…

– Поняла. Ступайте, аз многогрешный вам догоню.

Она присела сверху корточки, стала рыться во своей котомке. Дамианос подал заметина автоматону: идем.

Через порядочно минут назади раздались семенящие шаги. Аминтес обернулся равно обмер.

По тропинке шаркала ногами сгорбленная старуха, вместе с головой укутанная на тряпье. Лицо африканки единаче более потемнело, сделалось нисколько черным да всё покрылось морщинами. Блеск око померк, плечища ссутулились.

– Так хочешь твоя милость меня другими словами нет? – прошамкала Гелия скрипучим голосом равным образом захихикала.

– То, ась? надо, – одобрил он. – Держись на двадцати шагах сзади. Если сделаю рукой чисто так – ни со места в месте.

Приказал в таком случае но самое Магогу, лишь положительно простыми словами равно три раза повторил.

Теперь Дамианос был как никогда сосредоточен. Перед каждым поворотом тропинки делал остановку: бдительно смотрел вперед.

Поэтому заметил затаившийся во кустах патруль прежде, нежели был обнаружен сам. Что-то металлическое блеснуло на листве, донесся слабый гром голосов.

Дамианос вскинул руку: стоять! Сам но чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел тогда минус утайки равным образом забормотал лещадь нос, якобы разговаривая от собой, на правах сие делают одинокие путники.

На тропинку ступили, преградив путь, трое. Дамианос нашел вид, что такое? удивлен, да далеко не остановился.

Вэринги. Такие же, по образу те, зачем служат на дружине у Кыя: рослые, широкогрудые, из красными обветренными физиономиями да нечесаными бородами – одна рыжая, двум светло-пегих. Двое во коротких перепоясанных рубахах; у рыжего бери плечах, невзирая получи теплую погоду, мозетта волчьего меха. На ногах неграмотный сапоги, во вкусе у славян, а грубые кожаные чулки, примотанные для икрам тесемками. Мечи длиннее равным образом тяжелее, нежели у славян. Зато равным образом удар, надо быть, таков, что-то прорубит какой приглянется доспех.

Рыжий, видно, был вслед старшего.

– Кто? Откуда? Куда? – сказал некто по-славянски, чудеса выговаривая звуки – мнимый морда наполнен мелкими камешками.

– Я знахарь, колдун, – голосисто ответил Дамианос равно прибавил слово, которому его научила Гелия: – Офрефлисмад! – Так у вэрингов называют людей, обладающих сверхъестественной силой. – Иду через Ладоги. К князю Рорику.

Светлобородые обступили его за бокам. У того, что такое? слева, сам зенки был закрыт да провален.

– Зачем Рорик? – спросил старший равно снег получай голову бесчеловечно прищурился, глядючи Дамианосу сквозь плечо. Мощная лапа схватила вслед горловина равным образом сжала. – Кто там? Кто сзади?

– Они со мной, – прохрипел аминтес. Ну равным образом силища! – Гелия, шагом марш сюда!

Он взял вэринга вслед за запястье равно надавил возьми точки, через которых немеет кисть. Потом свободно разжал волосатые пальцы. Медленно. С дикарями необходимо править себя, равно как от хищными зверями. Ни во коем случае безвыгодный говорить робости, следовать уверенно, только неграмотный готовить быстрых движений.

Варвар, теревшийся для голову сверх щуплого аминтеса, изумленно разглядывал свою лапищу.

– Витта, – пробормотал он, ась? означало «волшебство».

– Зачем ми ко Рорику, ваш покорнейший слуга скажу самому Рорику… – умиротворенно начал аминтес, а никак не договорил.

Одноглазый двинулся встречь Гелии.

– Банна! – крикнул ему Дамианос. – Не тронь! Женщина заколдована! Витта! Она прогневила бога. За сие спирт ес ее ряшка черным, а грива поставил дыбом. Я ее врачую!

Вэринг ведь ли безвыгодный понял, так ли безвыгодный придал значения. Потянул от плеч Гелии тряпку – да попятился. Волосы встали торчком, черное страшное рыло злобно оскалилось патологически белыми зубами.

Все трое русов взвинченно заговорили посредь собой. Несколько крата повторили известное Дамианосу изречение аллил – черт-те что злое, нечистое.

Рыжий трусливо обошел черную женщину, остановился пизда Магогом. Они были одного роста равным образом одинакого телосложения.

– Ты кто?

Автоматон апатично молчал.

– Он безграмотный ответит, – сказал, подходя, аминтес. – Это мертвец. Хаугбуй!

Взял трипокефала ради нос, потянул книзу. Показал поблескивающую насквозь кудряшки серебряную пробку на дырявой голове.

– Сюда попала стрела. Стрела, понимаешь? Убила его. А аз многогрешный оживил. Витта!

Рыжий поежился, что ему следственно зябко лещадь волчьей шкурой, да ахнуть далеко не успеешь отошел. Вэринги загудели, совещаясь.

– Волчья чарльстонка говорит, зачем колдуна нужно отвратить ко какому-то годи. Одного, – на полутонах переводила Гелия. – Годи решит, вроде из тобой быть. А черную старуху равно живого мертвеца во блок править нельзя. Мы нечистые, можем приходить беду. Нас оставят здесь. Пусть годи пришлет сказать, что-нибудь из нами делать.

– Кто настоящий годи, непонятно?

– Наверное, дестур Одина. Кто бы ни был, твоя милость сумеешь вместе с ним управиться. За меня также малограмотный тревожься. – Она оскалилась равным образом подмигнула. – Это лишь всего лишь мужчины. Хоть да жуть грязные.

А Дамианос равно безграмотный тревожился. Пока всё складывалось превосходно.

– Тебя поведет одноглазый, звать – Токе, – сказала она, послушав еще. – Токе говорит, что-то безграмотный боится колдунов. У него фетиш с злых чар.

– Я разыщу тебя. – Дамианос повернулся для Магогу. Свистнул, ради приколдовать внимание. – Оставайся со ней. Глаз не без; нее далеко не спускай. Если будут обижать – защити. Понял?

Автоматон сонно кивнул. Уставился получай женщину. Теперь беспричинно да короче в нее пялиться.

– Э, нет. Ты скажи ему, дабы некто меня защищал, всего-навсего буде мы попрошу. А так чуть-чуть ли, что-нибудь втемяшится на его дырявую башку.

– Защищай, в некоторых случаях симпатия скажет: «На помощь!» «На помощь!» Понял?

Снова кивнул.

Одноглазый тронул Дамианоса ради плечо рукоятью меча. Амулет амулетом, а затрагивать рукой поопасался.

– Иди со мной. Близко далеко не ходи. Далеко в свою очередь нельзя, – сказал Токе, коверкая трепотня так, что-нибудь тяжко было понять.

Он повел чужого человека сперва лесом, впоследствии лугом, мимо небольшого, поросшего камышом озера. Освещенное ярким июньским закатом, оно всё переливалось перламутром. Над водою колыхалась кружевная дымка, пронизанная острыми стеблями тростника.

«Мир прекрасен да опасен, – мелькнуло в мыслях аминтесу, – так время ото времени прекрасен по таковой степени, зачем об опасности забываешь». Мысль была странная, абсолютно неграмотный ко времени. За ней последовала другая, уже сильнее удивительная: «Где-то ваш покорнейший слуга еще видел эту картину».

Не видел. Не был в состоянии видеть. Он попал на сии края впервые. И всё но погасание сердца подсказало, что такое? вид ему знаком. Не попросту знаком, а памятен равно важен.

Почему-то желательно взглядывать бери озеро – равным образом невыгодный куда-то, а в весь определенное место, идеже камыши расступались, открывая теледоступ ко мерцающей воде.

«Что следовать хрень со мной творится?» – рассердился Дамианос. И отвернулся, стал взирать сверху вэринга, прикидывая, что бы его разговорить. С запасом всего делов с нескольких слов сие хорэ непросто.

Вдруг одинарный гляделки Токе выпучился, перестал мигать. Ноздри приплюснутого носа с жадностью расширились. Дикарь смотрел бог знает куда через головы низкорослого спутника. Проговорил неразборчивое дисфемизм да пригнувшись побежал – ко тому самому участку берега, несравненно стигму обратно что-то около желательно окинуть взглядом Дамианосу.

– Стоять! Никуда! – крикнул вэринг, лапидарно обернувшись, равным образом погрозил огромным кулаком.

Только нынче Дамианос взглянул возьми озеро.

Камыши эластично шевелились. Меж них медленно, жуть медленно, для берегу шла девушка. Она была все окутана сияющим солнечным нимбом. Одета во мокрую, прилипшую ко тонкому телу рубашку. Волосы у девушки были длинные да белые, украшенные кувшинками.

У Дамианоса подкосились ноги.

Вот зачем ему показалась таковский знакомой равным образом таковский важной каста картина! Он уймища однова видел всё сие закачаешься сне: воду, тростник, дымку – равно выходящую с нее деву.

Геката! Это была Геката! Миг встречи настал! Внезапно, без всякого предупреждения. Не позже смерти, во вкусе денно и нощно думал Дамианос, а здесь, держи этом свете. Если, конечно, посреди жизнью да смертью лакомиться какой-то рубеж.

«Может быть, мы умер? – сказал себя притихший Дамианос. – Может быть, моя особа шел в соответствии с тропинке, равным образом на меня вонзилась стрела дозорного, равным образом аз многогрешный погиб во одно мгновенье, аж малограмотный поняв этого? Или кривоглазый Токе пронзил ми назади машина мечом?»

Это безграмотный имело значения. Умер этак умер, жив этак жив.

Встрепенувшись, симпатия побежал встречь Белой Деве, желая напоследях обсосать ее лицо – на снах оно всякий раз было полуразмытым, беспричинно почто сияли одни глаза.

Наверное, все умер. Или неведомым пользу кого себя образом погрузился на сон. Наяву во всякое время был легконог, а не откладывая бежал, что в области болоту.

Увалень Токе, каковой неудобоваримо для чего вторгся на мир, идеже чужим малограмотный место, издали обогнал Дамианоса. С топотом равным образом плеском вбежал на воду. Дева заметила его, вскрикнула, метнулась обратно, только вэринг был еще рядом. С гоготом подхватил ее, помимо малейшего деятельность перекинул сквозь плечо, поволок держи берег.

Дамианос остановился. Яростно потер глаза. Тряхнул головой.

Это было малограмотный видение! Это происходило наяву!

Варвар тащил сверху себя девушку, ее длинные белые растительность развевались, звонч`атый визг кого-то звал:

– Лесень! Спасай, Лесень!

Но тот, ко кому возлюбленная взывала по части помощи, отнюдь не спешил. На берегу – ни справа, ни слева – в большинстве случаев пустынно малограмотный было. Только Дамианос.

На сухом месте Токе бросил пленницу получи и распишись землю, одной рукой прижал ко земле, иной стал распутывать кожаную тесьму, бери которой держались штаны.

– Лесень! Лесень! – всё звал утонченный голос.

И Дамианос очнулся. Ни по части нежели невыгодный думая, без затей откликаясь получай зов, дьявол подбежал сзади, сильно сдавил одноглазому сонную жилу получи шее, подержал – равно отшвырнул тяжелую тушу на сторону.

Это была Геката, вовне всякого сомнения! Он узнал прозрачные, как бы раннеутреннее небо, глаза. А лицо – у Белой Девы могло бытийствовать лишь такое лицо: чистое, юное, тонкого рисунка, из молочной кожей да земляничного оттенка губами.

Губы хоть сколько-нибудь проговорили, только у Дамианоса звенело во ушах.

– Лесень… Ты пришел… – повторила Дева да улыбнулась – испуганно, хотя на так а миг радостно. – Я позвала, равным образом твоя милость пришел…

Говорила возлюбленная по-славянски северным говором – что те словене, у кого Дамианос сегодняшний день обедал.

На щеках ломкий румянец. Сквозь рубашку – абсолютно во вкусе нет слов сне – просвечивали маленькие сосцы.

«Живая? – спросил себя Дамианос. – Она живая?». И совершенно перестал что-либо понимать.

– Я Рада. Радослава, – с грехом пополам пошире улыбнулась она. – Но твоя милость однако самостоятельно знаешь…

– Ничего аз многогрешный далеко не знаю, нисколько малограмотный понимаю, – пролепетал аминтес по-гречески.

Он решил, аюшки? нужно прежде нее дотронуться. Протянул руку, ожидая, который симпатия пройдет насквозь – равным образом коснулся мокрого, теплого плеча.

Девушка, вздрогнув, отшатнулась. Вскрикнула, схватилась вслед локоть.

– Ой! Больно! Рус сжал, сегодня болит!

Дамианос закрыл глаза.

«Она настоящая. Это живая девушка. Много парение снилась, а сейчас встретилась. Такого никак не бывает. А со мной случилось. Это везет или — или сие несчастье? Конечно, счастье!»

Девушка стонала. У нее был вывихнут локоть. Должно быть, с потрясения возлюбленная никак не махом ощутила боль.

– Потерпи, – сказал Дамианос. – Сейчас вправлю.

«Рада, Радослава» – попробовал симпатия получи шлепалка имя, юрко вправляя вывих.

– А-ай! – пискнула она. – Ох… А нынче итак безвыгодный больно!

Она разглядывала его сделано безо страха. Глаза горели восхищением равно любопытством.

– Ростом мал, члены тонкие, равно как ветки, да для челе отметина. Как принимать Лесень.

«Про кого она? Кто это – Лесень?»

Вдруг встала для колени равно низко, лбом во землю, поклонилась. Быстро заговорила никак не поднимая головы:

– Лесной бог, ваш покорный слуга сейчас твоя. Я лишше тебя невыгодный боюсь. Я согласна. Я знала, этак да будет.

– Что будет? – Он нагнулся, от трудом разбирая ее скороговорку.

– Что моя особа твоя буду. Мне бабинька насулила, автор этих строк уже косушка была. «Замуж невыгодный выйдешь, старой невыгодный будешь, тебя Небо Лесень заберет». Я весьма боялась. Думала, помру рано. Или во жертву принесут. У нас, лесовичей, бывает. Когда зверя блистает своим отсутствием равным образом бадняк голодный. А ты, Лесень, добрый. Ты меня с руса спас. Ты меня силком малограмотный заберешь. А когда добром – автор этих строк согласна, забирай. Я в эту пору неграмотный боюсь.

Про лесовичей Дамианос слышал. Малый лесной народец, те но ильмерьские словене, да живут наособицу, молятся своему богу. Стало быть, возлюбленный зовется Лесень…

Это безграмотный Белая Дева. Это попросту девушка, нисколько молоденькая, почитай девочка. Лет шестнадцать, безвыгодный больше.

Или так: Белая Дева – невыгодный то, что-то некто всякий раз думал. Не Анахита луны да смерти, неграмотный Геката, а… А без затей девушка. С беда светлыми, примерно белыми волосами, молочной кожей равным образом ясными поперед прозрачности голубыми глазами.

– Я отнюдь не бог. Я Дамианос.

Зачем-то назвал свое сегодняшний день имя, дикое к славянского уха.

– Ты – бог. – Радослава села получай корточки, засмеялась, смотря исподнизу вверх. – Ты играешься. Но меня безвыгодный обманешь. Пойдем-ка.

Распрямилась, взяла его после руку. Пальцы у нее были слабые, тоненькие, хотя ото их прикосновения с аминтеса примерно вышла весь сила, равно спирт послушливо позволил девушке возглавлять его вслед собой.

Они прошли берегом озера, а по времени полем ко невысокому холму, идеже во окружении березок, что раджа со свитой, стоял давний дуб.

Капище, понял Дамианос, в отдельных случаях увидел, в чем дело? для дубу ведет дорожка, со обоих сторон выложенная звериными равно птичьими костями.

– Вот – ты.

Радослава остановилась накануне дубом равно по-свински поклонилась ему.

С одной стороны корье бери дереве была снята, равным образом немного погодя темнел барельеф: резное образ лесного бога. Руки у него были в виде веток, бородка короткая, что у Дамианоса, а ровнехонько посередине лба торчал капельный сучок.

– Как а тебя малограмотный признать? – засмеялась девушка, атас показав сверху «огненный перст». – Нешто безграмотный ты?

Голова у Дамианоса кружилась, капли нуль малограмотный соображала. «Ты похож возьми сего идола отнюдь не больше, нежели она – в Белую Деву. Девчонка приблизительно ребенок, симпатия напридумывала себе – сие ладно. Но ты-то, ты?» – шепнул рассудок.

Аминтес посмотрел возьми девушку с лесного племени, почувствовал, почто отнюдь не может отвлечь взгляда, равным образом сознание умолк.

– Я пришел издалека. Я безграмотный бог. Я человек.

Она потрогала его ради руку, боязливо коснулась подбородка – равным образом отдернула палец.

– Ты Лесень. Ты пришел вслед мной. Потому оделся во кожу равно мясо. Но автор тебе безграмотный нравлюсь, да твоя милость никак не признаешься.

Голубые штифты во одно минута наполнились слезами, цедилка задрожали.

«Она живая. Она отнюдь не растает да невыгодный исчезнет. Значит, ее не возбраняется достаточно отыскать. А сейчас – долг. Дело».

– Где твоя милость живешь?

– Там. – Она показала нате опушку недальнего леса. – Мы живем там. А ведь твоя милость неграмотный знаешь! Мне допоздна в озерко прогуливаться нельзя. Русы девушек ловят. Но настоящее неожиданно эдак захотелось держи вечерней заре искупаться! Вода все розовая. А сие ми безвыгодный легко что-то около захотелось. Это твоя милость меня позвал.

Из-за густеющих сумерек на кромка света было поди плохо, же Дамианос до этого времени но разглядел перед деревьями серые крыши лачуг.

– Наша крайняя. Мы из бабинькой живем. Она глухая совсем, – сказала Радослава равным образом хихикнула. – Ой, пишущий эти строки ему рассказываю, а симпатия весь равно где-то знает.

– Беги домой. Не оборачивайся. А ведь молнию от неба пошлю, – придирчиво приказал Дамианос, решив, ась? существовать богом, пожалуй, удобнее.

– Опять шутишь. Ты молниями безвыгодный караешь – ведь Перун.

– А нежели аз многогрешный караю?

– Ну как… Медведя можешь наслать. Или волков.

– Нашлю. Медведя. Беги домой!

Она медлила.

– А до этих пор придешь?

– Приду. Не оборачивайся, поняла?

Девушка, подобрав рубашку, побежала, а Дамианос упал во высокую траву, идеже стоял. Конечно, обернулась – прекрасный пол убирать женщины, взять небесные, взять хоть земные. Увидела, зачем получи равнина ни живой души нет, вскрикнула да припустила снова быстрее, всего лишь белые циркули замелькали.

И вскоре – показалось, вмиг задним числом того, равно как убежала Радослава, – померк новый свет. Стало темно.

Дамианос на скорую руку шел отворотти-поворотти ко озеру равно повторял: «Потом, потом, отнюдь не сейчас».

Ему было страшно, что отродясь во жизни. Может быть, вообще – впервой на жизни.

Словно сорвали безубыточный панцирь, по-под которым спирт чувствовал себя неуязвимым. Раньше спирт смотрел сверху других людей равным образом чувствовал, что такое? побольше их, отчего аюшки? его ждет Белая Дева да возлюбленный ни аза никак не боится. Но даже если Дева неграмотный Там, а здесь, так равно как а тем временем умирать?

Он стал таким же, равно как все. Смертным, некоторый боится смерти.

О Боже! О боги! Как сие страшно…

«Потом, потом, неграмотный сейчас».

…Вэринг валялся для томишко а месте. Когда аминтес вывел его с обморока, Токе захлопал единственным глазом, стал бичевать себя в области щекам, озираться. Он отнюдь не понимал, что такое? из ним произошло, несравненно подевалась дивчина равным образом с каких щей неожиданно стало быть темно.

– Где баба? Был баба. Нету.

Дамианос пожал плечами:

– Не было никого. Наверно твоя милость видел ведьму. Фрозлейк. Колдовство. Нет ли нате тебе какого-нибудь амулета с злых чар? Амулет, понимаешь? Есть ведьмы, которых амулеты малограмотный отпугивают, а приманивают… Идем на лагерь, сумрачно уже.

Варвар затрясся. Сорвал со шеи какую-то ладанку равным образом швырнул на воду.

«Больше относительно ней невыгодный думать, – приказал себя Дамианос. – Иначе буду бояться, сделаю ошибку, равно меня убьют. Мне в настоящий момент идти прахом нельзя».

Логово змей

Лагерь русов был виден издалека.

Прошли рощей, оказались получи и распишись краю большого поля, равным образом сверху дальнем его конце засветился цвета кармина остров: темнокожий нагорье не без; ровным венцом черного вала, а поверху – багровый зарево с множества костров. Будто проход невысокого, да широкого, пышущего пламенем вулкана.

Скоро засиял лица никак не было месяц, да замерцала хадак широкой реки, для берегу которой вэринги поставили свою крепость.

Вкруг плоской вершины тянулась стена с вбитых на землю древесных стволов во двум ряда, посередине насыпаны свет равным образом камни.

У распахнутых ворот стояла стража – молчаливые бородачи на войлочных куртках, обшитых железными полосами, от огромными топорами да длинными обоюдоострыми мечами.

Токе сказал им что-то, показав нате Дамианоса. Прозвучало знакомое речь (или имя?) годи равным образом изрядно однажды фрозлейк, «колдовство». Часовые посмотрели нате тщедушного аминтеса вместе с опаской, сделали равный жест: поплевали держи сосиски равно потерли ими что касается левое плечо – надо быть, отогнали злых духов.

Что ж, сии грозные варвары суеверны. Отлично.

Конвоир повел Дамианоса после круглый лагерь, нате другую сторону холма, этак что такое? было минута приглядеться ко русам получше.

Жили они кто именно как. Некоторые на длинных бревенчатых домах – заглянув на окно, аминтес увидел длинноволосых, длиннобородых людей, которые ели у длинного стола, другими словами лежали получи лавках, либо чистили оружие. Попадались равно кожаные либо войлочные шатры. Но многие вэринги, кажется, обходились минус крова по-над головой равно не мудрствуя лукаво сидели окрест больших костров. Все, во вкусе держи подбор, плечистые, грубоголосые, заросшие буйным волосом, на одно лицо в буйволов иначе для медведей.

На утоптанной площадке безгласно дрались два богатырей. Бились так: спервоначала ударит кулаком один – на груди либо — либо во лицо; непохожий пошатнется – ударит во ответ; и снова, равным образом снова. Вокруг стояли зрители, держи отдельный заушение откликались ревом. Остановился равным образом Токе, равным образом стал кричать.

Наконец одиночный воин никак не удержался получи ногах равным образом всей тяжестью повалился. Полежал нате земле. Встал. Потянул с ножен меч. Толпа подбадривающее загудела. Победитель в свой черед обнажил оружие.

«Неужто будут драться насмерть? – удивился Дамианос. – И ноль без палочки неграмотный остановит?»!

Но публика прямо расступились пошире. Мечи сшиблись, полетели искры. Искусством фехтования верзилы никак не владели, же стремительность ударов была такая, что-то свистел воздух. Вот один, победник кулачной драки, оступился, равно дальнейший рубанул его свыше наискось за шее. Голова нераздельно со плечом равным образом рукой отлетели на сторону. Укоротившееся тело, выпустив источник крови, рухнуло на другую. Ну да силища!

Под оглушительные вопли толпы форвард дальше.

На середине лагеря, когда-никогда проходили мимо дома, что был длиннее равно превыше остальных (наверное, дальше обитал князишка из ближней дружиной), Дамианос попытался прикинуть, как долго у Рорика воинов.

«Казарм» – эдак аминтес окрестил бревенчатые постройки – червонец полтора. В каждой, кажется, персона сообразно тридцать-сорок. Да шатры, так точно сидящие у костров… Не приблизительно олигодон русов много. Может, тысяча иначе каплю больше. Город Кыев они, пожалуй, возьмут, особенно когда нападут врасплох. Каждый изо сих дикарей справится со двумя сиречь тремя обычными воинами. Но Херсонесу да тем паче великому Константинополю этой кучки разбойников позволительно неграмотный опасаться. Во всяком случае, пока.

Надо хорэ пока что оглядеться около свете дня. Возможно, сверх того основного лагеря вкушать другие.

Провожатый вел его на самый чужедальний конец. Это поляна было никак не способный держи другие. Сначала чернела пустобрюхая полоса, далее кольцом горели костры, а рядом них шишка на ровном месте невыгодный сидел. Внутри освещенного круга стояла плетенная с ветвей халабуда да торчал надолба не без; изображением орла – во вкусе у Кресторечья, надо жуткими мертвецами.

– Годи, – кивнул Токе получай хижину да погрозил кулаком. – Годи Урм! Ты бяка колдун. Урм – хороший.

У столба стоял дед со седыми волосами по середины спины равно такого склада а длинной бородой, заплетенной во двум косы. Он держал на руке посох, возьми верхнем конце которого был закреплен нож, равным образом проделывал странные манипуляции: окунал шпага во какой-то посудина равно затем смазывал красной жидкостью – кровью или, может быть, ягодным соком – рот деревянного орла. Движения старика были вот так клюква замедленны, неуверенны. Прежде нежели затолкнуть палка на кувшин, некто каждый разок шарил рукой во воздухе. С таким но трудом находил спирт равно клюв.

Слепой, догадался Дамианос. И вспомнил притча Кыя что до варяжском колдуне, какой-никакой видит во всем всякого человека равным образом по мнению чьему слову любого подозрительного предают немедленной смерти.

Токе подозрительно вошел во хорошо освещенный круг, поклонился, вещь сказал. Слепец лаконически ответил.

«У них сам око получи и распишись двоих», – сказал себя Дамианос, усмехнувшись. Дикарских чар равно чародеев спирт ни бельмеса никак не опасался. Об ожившей Белой Деве аминтес согласну себя запретил, собранный интеллект повиновался, равным образом без дальних слов Дамианос чувствовал себя этак же, в духе на начале всякого рискованного предприятия – искусственно равно весело.

Одноглазый вернулся, отвел задержанного для самому большому костру, где, переступая из бежим возьми ногу, ждал человек, малограмотный сходный возьми вэринга: во длинной рубахе предварительно колен, во плетенных изо лыка лаптях. Емчанин, определил Дамианос по мнению вышивке получи рукавах. В охватывание лба крученый кожаный ремешок. Значит, почтенный человек. Старейшина alias волхв.

– Стой тут. Жди. Урм зовет – ходи, – бросил нате прощанье Токе да ушел.

Рядом сидел бери земле, черепашьим ходом жевал вытянутый клочок мяса сонливый детинище со исполинской шипастой дубиной не так коленей. На шее тускло посверкивал несгибаемый обруч. Очевидно, охранник, пригороженный быть в дозоре тех, кого приводят для слепому. Сбежать через такого караул было бы нетрудно, да зачем?

Интересно, что-нибудь емчанин выглядел сполна спокойным. Поглядел для аминтеса мирно, спросил:

– Что вслед человек? Одет по-славянски, а бородища короткая, что у греческого купца.

Говорил спирт нечисто, только понятно: «Сьто са селовек?»

– Шел оттуда, – неясно махнул Дамианос на сторону севера, ни аза безграмотный ответив для короткую бороду. – Варяги остановили, семо привели. Кто настоящий слепой? Что симпатия делает?

– Это годи. По-вашему волхв. Имя – Урм. По-вашему Змей.

«Змей? Значит, тезка. Я у северичей в свой черед Гадом был», – до этого времени эдак а кучеряво подумал аминтес.

– Змей кормит бога Одина кровью.

– Петуха зарезал? – кивнул Дамианос, зная, что-нибудь у северных народов лучшей жертвой богам прошел слух петух.

– Нет, сие моя особа петуха резал. Нашему богу Юмалу жертву давал. Руотсы видели, меня для Урму привели. Он единовластно решает, который может существовать волхв, а кто такой нет. Ничего. Посмотрит – отпустит. Скажет: можно. Что ваш покорнейший слуга ему? Он большущий волхв, моя персона ничуть маленький. – И тем но спокойным, рассудительным тоном продолжил. – Бог Один, которому молятся руотсы, любит человечью кровь. Ее после этого много. Каждый сутки кого-то убивают. Или у них энвиг – сие в некоторых случаях они в ряду внешне рубятся. Или некто капли развинченный равным образом просит, чтоб его зарезали.

– Больные русы просят, чтоб их зарезали? – переспросил Дамианос, подумав, в чем дело? несоответственно понял.

Емчанин улыбнулся.

– Руотсы синь порох безграмотный боятся. Но боятся помереть через болезни иначе через старости. У них называется «смерть получи соломе». Кто что-то около умер, отроду для богу Одину на поднебесный чертог безвыгодный попадет. Поэтому больные равным образом старые просят, с целью их убили. Нужно из мечом на руке помирать – в этом случае хорошо… А уже Урм бог не обидел чужих убивает. Понюхает, понюхает. Если отнюдь не такого типа запах – ножом режет. А юшка Одину даёт.

– Как сие «нюхает»? – снова отнюдь не понял Дамианос.

– Носом. У него шнобель волшебный. Врага чует. Поэтому мы нимало никак не боюсь. Я руотсы далеко не враг. Зачем меня убивать?

Вдруг раздался шум, равным образом любопытный словца два прервался. От центра лагеря ко логову Змея-Урма двигались гурьбой десяток три воинов. Передние несли черт знает что бери руках. Вот они вышли получи пространство, освещенное кострами, равно Дамианос увидел, почто сие мертвое тело.

– Урм! Урм! – кричали гоминидэ да покамест что-то, сердитое да требовательное.

Труп они положили получи землю, фасом вниз. Под левой лопаткой рубаха потемнела через крови. Удар колотый, определил Дамианос опытным взглядом. Нанесен ножом сиречь копьем.

– Зарезали, – сказал емчанин. – Кто зарезал – малограмотный знают.

К толпе вышел слепой. Поднял руку вместе с посохом – всегда замолчали. Потом заговорили снова, так сейчас тихо, почтительно. Годи послушал, наклонил голову.

– Этот, какой лежит, держи найт на кустодия встал. Около своего шипслаг. И черт-те где зарезал, – пересказал емчанин, видно, ладно знавший квакало вэрингов.

– Что такое «шипслаг»?

– Руотсы, кто такой изо одной деревни, единодержавно вертолетоносец строят. Плывут по части морю вместе. На земле одинокий хата строят равным образом равным образом живут вместе. – Местный ведун показал для бревенчатые казармы. – Чужих ко себя далеко не пускают. Даже других руотсы.

Жреца лещадь шуршалки подвели ко мертвецу. Годи тяжко опустился для колени, стал лапать рану. Поднес ко рту кровавый палец. Понюхал, лизнул. Сказал что-то, через аюшки? соответственно толпе прокатился ропот.

– Говорит, принадлежащий зарезал. Так происхождение шепчет. Говорит, единственный с вам зарезал! – поразился емчанин. – Хэй, экий немалый колдун! Всё видит!

«Конечно, свой. Не заморский же, – подумал Дамианос, безвыгодный впечатлившись. – Земляк с своего но шипслага, для кому караульный неграмотный боялся обратиться спиной. Можно было малограмотный отведывать равно безвыгодный лизать. И приблизительно ясно».

Урм поднялся, стукнул посохом, возвысил голос.

– Говорит, на шпалеры вставайте. Буду познавать каждого.

Артельщики зароптали, однако повиновались – выстроились кругом, во центре которого находился годи.

Тем временем у капища собирались да отдельные люди русы – шли равно бежали со итого лагеря. Столпились ранее порядочно сотен человек, равно прибывали всё новые.

Аминтес от любопытством наблюдал ради действиями жреца равным образом пользуясь случаем присматривался для артельщикам с шипслага. Как а Урм определит, который с них убийца?

Годи кланялся орлу, шевелил губами, срок через времени бил посохом насчёт землю. Молитва первоначально была тихой, только что-нибудь не беззвучной, так систематически баритон креп, делался пронзительней равно превратился во песню со странным, бедственно уловимым мотивом. Удары стали ритмичными, штокверк певца мерно покачивалось, один запрокинулась, седые косы бороды мотались изо стороны на сторону.

Люди, стоявшие на круге, а ради ними равным образом посетители равным образом закачались – постоянно разом, во одном да томишко но темпе. Это выглядело так, как завывания колдуна подняли метель равным образом объединение толпе шагом марш волны.

– О-о-один! – во все горло возопил Урм, перевернул палица острым ножом кверху равно вонзил его во землю.

Все замерли. Стало ахти тихо.

Тогда жрец, вытянув руки, сделай так ко корабельной артели. Нащупал одного, взял следовать ворот, притянул ко себя да стал понюхивать лоб. Оттолкнул, переместился для следующему.

Слышалось чуть сдавленное полипноэ толпы ну да трескание костров.

«Всё понятно, – сказал себя аминтес. – У страха поглощать запах. Животные его чуют, почему близ дрессировке хищного зверя бздеть нельзя. Слепые зачастую обладают отнюдь не всего острым слухом, а да тонким обонянием. Все варвары суеверны. Преступник, предвидя относительно колдовских способностях Урма, безотлагательно стоит только равным образом обливается холодным потом».

Дамианос да минус обоняния сделано догадывался, кто именно убийца. Высокий жилистый прародитель нервно ерзал равным образом кусал губы. По мере того, во вкусе приближался жрец, возбуждение всё усиливалось.

Вот годи притянул его ко себе, обнюхал – равным образом несколько крикнул.

Все взревели, а тот, кого объявили убийцей, опустил голову да закрыл ладонями лицо. Он инда никак не попытался опровергать свою вину. С него еще снимали бархот да меч, вязали шуршалки ради спиной.

– Великий колдун, – сказал емчанин из восхищением. – Меня отпустит. Понюхает равным образом отпустит.

– Что бросьте со убийцей? – спросил Дамианос, смотря вдогонку преступнику, которого повели во средоточие лагеря.

– Конунг решит. Если хорош добрый, прикажет мечом зарубить. Если довольно злой – прикажет во воде топить.

– Почему мечом лучше?

– У руотсы так. Кто с меча умер – ко богу Одину попал. Кто не принимая во внимание гости умер, оный по-под землю идет. – Емчанин пожал плечами да понизил голос. – Руотсы совершенно дикие. Всякой глупи верят.

«Да нет, сие отнюдь не глупость, – подумал Дамианос. – Это причина, объясняющая, с чего вэринги приближенно отважны равным образом свирепы во бою. Они отнюдь не бесстрашны, они как и боятся смерти, вроде целое люди. Но боятся смерти мирной, а в рассуждении гибели на сражении мечтают. Точно что-то около же, равно как мечтаю в отношении смерти я, поелику который получай пирушка стороне меня ждет Белая Дева».

Он вздрогнул, вспомнив, что-нибудь ни один человек его получай пирушка стороне малограмотный ждет. мрак здесь, близко! И зовут ее иначе…

«Не сейчас! Потом! – одернул дьявол себя. – Не хватало еще, чтоб расплывчатый ходок своим чутким носом унюхал нет слов ми страх».

Вэринги понемногу разбрелись, с настроением обсуждая случившееся. Годи стоял перед браво этакий но неприкрытый да грозный, во вкусе безучастный идол. Упивался торжеством. Но стоило последнему зрителю удалиться, равным образом старичина задвигался. Видимо, определил согласно слуху, что-нибудь ходить фертом лишше малограмотный пизда кем.

Повел рукой, нащупывая всаженный на землю посох, ес его, вытер захватанный землей клинок. Устало потер лоб, вялой старческой походкой побрел для хижине, же остановился. Вспомнил относительно задержанных.

Сказал что-то, равно охранник, опершись получи и распишись палицу, поднялся из земли.

– Не меня зовёт, тебя. Я до второго пришествия жду, а дьявол тебя зовёт, – проворчал емчанский волхв. – Говорит, пусть себя на здоровье подойдёт чародей вместе с севера. Ты в свой черед волхв?

Дамианос ес порядочно шагов вперед – равно остановился: Урм выставил на первых порах ладонь, запрещая чужаку проникать получай ритуальную площадку.

Тяжело ступая, корибант вышел вслед за линию костров сам.

Глаза у него имелись, так были незрячие, подернутые мутно-белой пленкой. Запущенная старческая катаракта, определил аминтес. Справа взгляд утрачено бесповоротно, так слева, пожалуй, катаракту дозволено было бы убрать.

Годи придвинулся, шумно втягивая воздух. А Дамианосу было по ноге урывать нос – ото служителя Одина несло, во вкусе с помойный ямы. По косам, которые, кажется, отроду невыгодный расплетались, ползали насекомые. Вэринги до сей времени были грязные, бездна грязней славян, а старик, похоже, никак не мылся десятилетиями.

Урм отодвинулся да нечто спросил.

– Я безграмотный понимаю по-русски, – ответил Дамианос.

Подошел емчанин, на корсаж поклонился жрецу, залопотал сверху языке вэрингов – видимо, предложил переводить.

– Великий ведун спрашивает: «Какому богу служишь, полунощный колдун?»

– Эскулапу, – как ни в чем не бывало ответил аминтес. – Богу знахарей равно лекарей.

– Воин, какой-никакой тебя привел, сказал: твоя милость умеешь восстановлять мертвых. Это правда?

Переводя, емчанин храбро задвигал бровями равно замотал головой: невыгодный признавайся!

Понятно почему. Маленького колдуна годи отпустит подобру-поздорову, большого – маловероятно ли.

– Мертвых восстанавливать невыгодный умею. А вишь слепого зрячим проделать могу.

Емчанин посмотрел испуганно, только перевел.

По морщинистому лицу жреца пробежала зловещая улыбка.

– Говорит: автор слепой. Ты можешь свершить меня зрячим?

– Могу. Видеть будешь одним глазам, плохо. Но вселенная ото тьмы отличишь. И сможешь шагать безо палки.

Улыбка пропала. Кустистые брови пугающе сдвинулись.

– Тогда выкладывай заклинание. Ты самоуправно выбрал свою судьбу. Если автор этих строк неграмотный стану видеть, твоя милость умрешь смертью «кровавого орла».

Емчанин содрогнулся равным образом пояснил:

– «Кровавый орел» – такая казнь. Хуже сносно нет. Живому человеку разрезают живот, берут рёбра…

– Знаю, – отмахнулся Дамианос. – Скажи ему, сколько ми нужно пуще света. Чтоб из двух сторон держали факела. Еще нужно крепко-накрепко привязать Урма для столбу. Так, чтоб безграмотный был способным пошевелиться. Иначе магия никак не сработает, всего бельма вытечет. Глаз возьми хоть да слепой, же однако в одинаковой мере жалко.

Экстракция катаракты – деятельность тонкая, так неболезненная да недолгая. Лучше, конечно, связывать узами пациента ко столу, же позволяется равно во вертикальном положении.

– Он даст привязать себя для столбу. Но даже если гляделки вытечет, твоя милость умрешь перед сим столбом, – перевел емчанский ведун равно пробормотал, поминая своего бога. – Хэй! Юмал, Юмал…

Зловонного старика Дамианос обмотал веревкой так, что такое? годи чуть-чуть был в силах вздохнуть. Лоб обтянул кожаным поясом во три слоя.

– Ну-ка, пес от ним дернет головой. Не может? Очень хорошо…

У аминтеса на котомке посредь инструментов имелись равным образом острая игла, равным образом хирургический скрайбер каленой арабской стали.

Торжественным голосом Дамианос продекламировал какую-то трескучую невнятицу, а сам по себе временно прилепил кусочками смолы верхнее да нижнее веко, чтоб безграмотный моргали.

Операция делается так: сначала – обкорнать во нижней части штифты связки; подождать, все еще потускнелый хрусталик сползет вниз; дальше промахнуться ранку раствором, дабы живей зажила да неграмотный воспалилась. Вот равно всё.

Старик сопел да здорово двигал бровями – никак не через боли, а ото страха, хотя крепления держали хорошо, бензоя безвыгодный подвела, равным образом управился Дамианос быстро.

Закончив, некто наложил бери отверстие повязку.

– Всё. Завтра дьявол сможет понимать солнце.

Но, через силу жреца развязали, возлюбленный с нетерпением сорвал повязку, захлопал прооперированным глазом да черт знает что крикнул, показывая получи и распишись костер, далее бери другой, возьми третий.

– Он видит огонь… – прошептал ошеломленный емчанин. – Видит бесчисленно огней. О, твоя милость значительный волхв! Такой а великий, по образу Урм. Это автор говорю, никак не он…

– Скажи, аюшки? вследствие изрядно дней дьявол склифосовский понимать лучше. А уже ваш покорный слуга подарю ему видишь это… – Порывшись на котомке, Дамианос достал оптикон. – Пусть заглянет на эту трубочку.

Таким глазом, что у годи, бессчетно неграмотный увидишь, да увеличительное конденсор до какой-то степени заменяет хрусталик.

Урм прижал оптикон ко глазнице, посмотрел во одну сторону, во другую да стал светло причитать. Наконец воззрился возьми Дамианоса.

– Он сказал: никому безграмотный говори, почто ваш покорнейший слуга могу видеть. Совсем никому.

Аминтес усмехнулся. Ловкий старичок. Быть зрячим, в отдельных случаях совершенно округ уверены, почто твоя милость слепой, ужас удобно. Можно обстряпать изрядно чудес.

– Хорошо, автор буду молчать. Только смотри что. У меня тандем больных, которых моя персона лечу. Мужчина равно женщина. Пусть их ко ми приведут.

– Он говорит: тебя отведут для хельги. Их тоже. Хельги решит, что-нибудь вместе с вами делать.

– «Хельги»? Кто это?

Но емчанин втолковать отнюдь не успел. Урм спрятал оптикон на родной окладистый пояс, взял лесного волхва левой рукой пониже затылка равным образом вонзил бедняге непосредственно на внутренность блокированный сверху посохе нож.

Тихо охнув, емчанин кулан равным образом распластался нате земле, а годи подошел для столбу равно помазал орлу рот свежей кровью.

«Одного свидетеля спирт устранил, только убирать все же покамест страж?» – подумал аминтес, глядючи возьми вэринга, спокойно опиравшегося бери дубину. Тот ухмыльнулся щербатым ртом равно высунул язык – отчасти обрубленный.

Тогда понятно. Этот сохранит любую тайну.

Что из-за «хельги», который-нибудь хорош решать, как бы прибыть из «северным колдуном» да его спутниками?

Меняются племена, меняются варвары, а невзгоды всё период одни равным образом те же…

Конунг да хёвдинги

Ночь до этого времени всего только начиналась. В небе, которое казалось бледным за поднимающегося наверх дыма костров, светились тусклые звезды равно мерцал бесхребетный ветшающий месяц. Русский объединение жил шумной, нестройной жизнью. Где-то зычные голоса орали монотонную песню, в среднем гоготали, грубо надо огнем жарили косулю, эдак вповалку спали. В одних шипслагах окна светились, на других нет.

Аминтес шел подле от Урмом, смотрел около равно всё хлеще укреплялся на мнении, почто сии варвары, кажется, безвыгодный таково олигодон опасны. Да, они могучи равным образом бесстрашны, только немногочисленны равно недисциплинированны. В сражении но всегда решают никак не бесстрашие равным образом потенция отдельных бойцов, а склад действий.

Жрец прикидывался, как бы так же околесица далеко не видит, равным образом ради виду опирался сверху плечо Дамианоса, только хищно водил своим прозревшим оком вправо, влево, вверх. Еще бы: все же возлюбленный видел фракция впервые. «Интересно, похожа каста изображение возьми ту, которую дьявол себя воображал в соответствии с звукам равным образом запахам?» – подумал аминтес, хотя потребовать никак не мог. Урм ряд в один из дней из ним заговаривал, пытался как бы обнаружить или — или втолковать, так околесица безграмотный получалось, да хрен чуть раздосадованно стукал посохом.

Вэринги поворачивались да смотрели им вслед. Это было хорошо: пусть себе привыкают ко виду чужака, которому покровительствует самовластно безмерный Урм.

Как ни странно, важный дом, идеже всего равным образом был способным гнездовать нахарар (у вэрингов спирт назывался «конунгом»), остался на стороне. Значит, Дамианос ошибся, если пришел ко выводу, аюшки? «хельги» – сие называние Рорика? Они идут ко кому-то другому?

Годи показал вперед, получай большой, подцвеченный внутри шатер, около которого затылок в затылок стояли дозорные. Дамианос разобрал изо сказанного чуть одно слово: «хельги».

Сбоку с входа стояли Гелия да Магог. Ага, их уж привели.

Сейчас поглядим, что такое? вслед хельги. Аминтес органически подобрался. Приближалось очередное испытание. Это было приятно.

Эфиопка заметила его, блеснула белыми зубами из-под накидки, хотела вещь заявить или — или об чем-то предупредить, однако магазинвахтер замахнулся кулаком. Автоматон, согласие приказу, далеко не сводивший бельма из Гелии, только-только повернул косматую башку: безвыгодный последует ли команды защищать? Африканка успокаивающе поцокала ему языком.

Больше Дамианос для них безвыгодный смотрел – Урм ранее вводил его на палатку.

Внутри объединение углам горели жаровни, давая неровный, красноватый свет. На центральном столбе, подпиравшем венец, висел алый защита не без; золочеными бляхами; внизу в подставке стоял шиберный доспех; возьми ориентировочно сколоченном столике посверкивал убеленный сединами шелом от бычьими рогами.

Светлобородый молодой человек во черной длинной рубахе, перепоясанной узким блестящим ремнем, из под на-нет обритой головой – едва сбочку свисал долговременный чуб – чертил самую малость кинжалом бери земляном полу. Услышав шаги, спирт ахнуть малограмотный успеешь надвинул нате конструкция медвежью шкуру равно только лишь позднее обернулся.

«Совсем молод, так привык отзываться приказы. Нрав умеренный равно скрытный, – в области привычке стал в уме определять первые впечатления аминтес. – Взгляд спокойный, хваткий. Никакого почтения ко Урму, смотрит токмо держи меня. Ничего интересного безграмотный усмотрел. Не понимает, благодаря чего оторвали через дела…»

Дамианос был внушительно удивлен. Он по неизвестной причине воображал, что-нибудь вождь Рорик стар равным образом многоопытен. Здесь, во лагере вэрингов, всё оказывалось далеко не таким, по образу представлялось издали.

Шкура закрыла чертеж далеко не полностью. Дамианос скосил глазищи да увидел, ась? сие схематическое изображение или, может быть, карта. Поразительно! Может быть, совершенно но несколько иное? Варвары безграмотный знают географических карт да даже если неграмотный представляют, ась? сие такое. Мудрый Кый – равным образом тот, показывая трасса получи и распишись север, только чуть разложил в скамье пояс.

Годи борзо объяснял что-то, показывая нате Дамианоса. Молодой богатырь слушал, несколько морщась, равным образом сколько-нибудь однажды отодвинулся с старика. Если у предводителя вэрингов щепетильный нос, далеко не выносящий зловония, сие сызнова удивительней, нежели разумение географии.

– Ты колдун? – Хозяин шатра говорил по-славянски как например равным образом из ошибками, же едва никак не коверкая слов. – Что некто рассказывает? Какой мертвец? Какой сизо-черный женщина? Какой снег ведьма?

Сейчас – во текущий момент – следовало решить, в духе себя подавать. Пожалуй, настоящий острый глаз рус, безвыгодный живой портрет возьми дикаря, во магия невыгодный поверит. Нужно всё переиграть.

– Про белую ведьму ничто невыгодный знаю. Она привиделась воину, кой меня вел. Я безграмотный колдун. Я лекарь. Со мной тандем больных, которых моя особа лечу, конунг.

– Я малограмотный конунг, – усмехнулся светлобородый. – Конунг – Рорик. – Это наименование дьявол произнес не без; придыханием на середине: «Рохрик». – Я хёвдинг. Мое название Хельги. Пойдем, там видно будет сверху покойный равным образом черный как смоль женщина.

И уходите для выходу, стремительный, торопливый в решения. Дамианос поуже видел, что-то не без; хёвдингом (на языке вэрингов сие означало «военачальник») ему придется непросто.

Подойдя ко Гелии, без слова горбившейся поблизости дозорного, Хельги стянул от ее головы тряпье, взял эфиопку вслед за подбородок да повернул на вывеску для огню.

– Ты глуп, лекарь. Или твоя милость врешь. Женщина далеко не больной. Она черный, в силу того что зачем с Африка. Я видел такие, от случая к случаю ты да я плавали во Иберская земля.

На автоматона полный решимости зеленый куверта смотрел только-только дольше. Тот но продолжал обратиться в зрение получи Гелию равным образом неграмотный обращал получи военачальника внимания.

– Это малограмотный мертвец. Просто дурак, – вынес постановление Хельги да повернулся для Дамианосу. – Я думаю, твоя милость неграмотный лекарь. Ты хитроумный брехун. – Это название дьявол выговорил жуть отчетливо – надлежит быть, неграмотный эдак давным-давно выучил. – Или лазутчик, тот или иной пришел вскидывать глаза на кого выше- лагерь. Я бы приказал тебя убить. Но Урм говорит, твоя милость ему нужен. Пусть твой грядущее решит конунг.

Он повернулся ко страже, отдал какое-то приказание равно вернулся на шатер, махнув держи разлука жрецу равным образом безвыгодный удостоив взглядом Дамианоса.

– Приказал стеречь, – шепотком перевела Гелия. – Когда серп луны полноте посередине неба, послать ко всем чертям тебя да меня ко конунгу. Дурака организовывать безграмотный надо. Говорит, своих помещать некуда.

– К конунгу – сие прекрасно, – будет молвил аминтес. – А то, пишущий эти строки смотрю, у вэрингов бюрократическая волокита, по прямой наравне во наших канцеляриях. Гоняют ото одного начальника для другому.

Гелия хихикнула.

Урм прищурился своим будто бы незрячим глазом, хотел как бы сказать, а просто-напросто крякнул да подал знак, идея которого был понятен помимо слов: приложил средний ко губам, а позднее пирушка но рукой многозначаще погладил лезвие ножа. Дамианос успокаивающе кивнул да прижал коряга для сердцу. Старый мошенник заступился вслед коллегу – спасибо. Наверняка надеется заразиться через бродячего жреца Эскулапа уже какую-то пользу. Но употреблять времена для годи незачем. Судя соответственно поведению хёвдинга, Урм пользуется авторитетом исключительно у простых воинов.

Бывший слепой уходите прочь, звучно выстукивая посохом, только двигаясь стократ уверенней, нежели прежде. Пленники отошли ко костру, сели в землю. Вотан с дозорных – они всё-таки были молодые люди равным образом поджарые, как подтертый медный пятак сверху самого Хельги – встал рядом.

– Что-то на тебе изменилось, – шепотом сказала Гелия. – Я вижу. Ты стал другой. Глаза отнюдь не такие, во вкусе раньше. Если бы моя особа тебя далеко не знала, подумала бы, что-нибудь твоя милость отчего-то боишься. Но твоя милость никак не умеешь бояться. Что случилось, брат?

– Ничего, – ответил симпатия недовольно. – Я во всякое время экой на начале новой работы.

– Я твой близнец. Я чувствую. Скажи правду.

– Думай отпустило в отношении встрече от конунгом. Или далеко не мешай вдумываться относительно сие мне. Ты знаешь, почто такое «кровавый орел»?

– Да. Нам на Академии рассказывали. Это такая ритуальная казнь. Очень неприятная.

– Ну приближенно кабы безграмотный хочешь, чтоб нас выпотрошили равным образом вывернули наизнанку, сиди тихо. Я пытаюсь сосредоточиться.

– Меня безграмотный выпотрошат, – опрометчиво молвила Гелия. – Женщин они топят на реке. Но автор этих строк бессмертная, твоя милость но знаешь.

Если у Рорика такие шустрые хёвдинги, так каков но лично конунг, думал Дамианос. Малейшая оплошность – равно пропадешь.

Раньше сия идея была бы приятной. Сейчас а нерадостно сжалось сердце.

Спустя минута от небольшим – Параселена сияла как часы во середине неба – сторож тронул аминтеса после плечо древком копья, показал: следуйте после мной.

Автоматону Дамианос велел удерживаться у костра да отнюдь не двигаться. Сестре сказал:

– Что ж, пора. Всякое со мной бывало, да школить варварских вождей без участия языка снова невыгодный доводилось. Держись рядом. Переводи. Умеешь шептать, невыгодный двигая губами?

– Конечно, умею. Хоть равно далеко не понимаю, нежели тебе безвыгодный нравятся мои губы, – забавно ответила Гелия. Ей всё было нипочем.

Вот сегодня их вели для большому дому, черневшему на самом центре лагеря. Терем был выстроен вместе с некоторыми потугами возьми нарядость: по части краям крыши – нескладные коньки, ко широкому крыльцу приделаны кривоватые перила. Плотники с вэрингов неважные. В Кыеве лавочник средней руки, равным образом ведь ставил себя дом краше, нежели имперский князь.

Из дома, на окнах которого покачивался багровый свет, несся гуканье множества голосов. У Рорика, во вкусе у всякого царька, конечно, имелась своя ближняя дружина, равным образом он, при всем при том за повсеместно распространенному у дикарей обычаю, вынужден был раздроблять из нею стол. Сражаться, всхрапнуть равно поглощать стегно в отношении бок – таков распоряжение всякого воинского сообщества.

Оказавшись во длинном зале со низким потолком, Дамианос бегло оглядел выкладывание равным образом убедился, что такое? трапезный норов вэрингов недовольно отличается с славянского иначе говоря хазарского – ужели ась? последние пировали никак не после столами, а в земле, постелив конские шкуры.

У парадной стены, сверху которой висели узорные щиты, находился честной стол; от того места от всю горницу во три ряда тянулись столы чтобы дружинников, которые сидели во соответствии со возрастом равно заслугами. Чем ближе ко князю, тем вяще седых голов.

На столах во продолговатых деревянных блюдах лежали огромные куски мяса, вот так штука расплющенные рыбины, сухие плоские лепешки. Стояло пропасть здоровенных неудобных кувшинов, которые воины брали двумя руками равно пили, обливая бороду желтой пенной жидкостью.

Охранник вел Дамианоса да Гелию повдоль стены. Ближе ко князю пили никак не изо кувшинов, а с костяных рогов – у каждого с старших дружинников имелся собственный. Здесь были равным образом прислужники со железными кольцами вкруг шеи, забиравшие со стола останки да подкладывавшие пиршество нате блюда – невыгодный деревянные, а серебряные.

– В ошейниках – трелли, рабы. Видишь, они во рукавицах? – шепнула за спиной Гелия. – Им запрещено затрагивать свободного человека руками. Когда викинга хотят изменить позорной смерти, палачом назначают трелля.

– «Викинг» – сие дружинник? – переспросил Дамианос равным образом в глубине души повторил слово, воеже запомнить.

Ели вэринги так, наравне едят самые дикие с варваров – ненасытно равным образом неопрятно. Жилистые куски, никак не дожевав, выплевывали напрямик получай стол, жирные цыпки вытирали что касается волосы, никак не вытряхивали с бород остатки пищи. Дружинники Кыя объединение сравнению вместе с викингами показались бы патрикиями.

Наконец приблизились для верхней части залы, встали у стены. Отсюда сейчас дозволительно было по образу нужно перетереть конунга равным образом его ближайшее окружение.

Дамианос почти не успокоился, смятение отступила. Всё было как бы всегда. Сколько присест следовать минувшие годы повторялась одна да та а картина. Первый выпивка у очередного царька, трапезничающего со своей дикой дружиной. Стоишь на сторонке, приглядываешься. Сейчас начнется начальный стадиум дамианизации.

Вдруг – первоначально такого в жизнь не неграмотный случалось – аминтесу получается тоскливо. «Я по образу осел, тот или иной година вслед за годом чешется по мнению кругу одно равным образом так а мельничное колесо. Пора обменивать ремесло. Пожалуй, ваш покорнейший слуга радоваться предложению пирофилакса».

Спохватился. Отогнал несвоевременную мысль.

«Так. Рорик точно иди ко черту тот, из седым чубом равным образом длинными усами…»

За почетным столом сидели четверо – неграмотный возьми скамье, равно как остальные, а во деревянных креслах.

Двоих Дамианос знал: Урма да Хельги. Справа с опасного хёвдинга, откинувшись бери высокую спинку, краем уха щипал лепешку сивоусый равным образом седочубый лицо из вздувшимися получи голом черепе венами – его-то аминтес равным образом определил на правах вождя буйной вольницы. Конунг был во азбучная истина рубахе, таковский же, наравне у большинства викингов, так со лимонный друг за другом нате груди. Лицо Дамианосу безграмотный понравилось: неподвижное, усталое, оно плохо поддавалось чтению. Еще правее вкусно грыз баранью ногу кровь с молоком писаный красавец богатырского сложения. Он был одет нарядней, нежели Рорик да Хельги – во алой бархатной куртке франкского кроя равно со спиралевидными серебряными браслетами в могучих руках. Светлый хохолок вился кольцами, усы торчали кончиками кверху, а в бритой голове сверкал дивный сегарсы не без; большим красным камнем.

– Это принц? Как твоя милость думаешь? – неслышно спросил Дамианос.

Гелия смотрела возьми вождей в такой мере но внимательно, в качестве кого он. И возможно, от ее знанием мужчин видела больше.

– У вэрингов обрывок хохол получи и распишись голой голове – критерий знатности, высокого положения. Так зачем что другой молодых – хёвдинги. Но старику вместе с недужливый печенью они безвыгодный сыновья. Не вижу никаких демон сходства… Князь чище любит здоровяка. Видишь, сидит ко нему вполоборота. Слушает тощего, каковой плавал во Иберию да видел затем черных женщин, а смотрит для румяного, из улыбкой.

За одним с ближних столов большой да громогласный гик запел. Все повернулись во ту сторону. Немолодой викинг, отчасти седой, завел тягучую песню, едва лишенную мелодии. Она показалась Дамианосу нудной, да воины слушали увлеченно равным образом внимательно. Иногда охали, били кулаком объединение столу alias разражались криками.

– Что возлюбленный поет?

– Сагу. Это такие сказания в отношении героях да их подвигах. Кто ради какие моря плавал, каких победил врагов, сколько стоит привез добычи. Скучища… – Гелия всё присматривалась для княжескому столу – свычаи и обычаи вэрингов ее ничуть никак не занимали. – Интересно. Румяный красавчик слушает со разинутым ртом, зеницы горят. Кажется, дьявол неграмотный архи умен. Рорик позевывает. Дед из заплетенной бородой общо уснул. Зато отечественный побратемщик с шатра времени напрасно малограмотный теряет. Он пишет, честное слово! Он вырезает ножом буквы держи куске кожи! У вэрингов принимать своя письменность, они пишут закорючками, которые называются «руны». Но с намерением хёвдинг был грамотен – сие необычно!

– Смотри отпустило получи и распишись Рорика. Работать придется со ним.

– …Дьявол его знает, – вздохнула Гелия, поизучав конунга. – Кроме печени спирт единаче страдает запорами. Раньше ахти любил женщин, только его мужские годы в исходе. Больше ни ложки неграмотный вижу. Лицо, как бы у константинопольского вельможи – якобы шторами задернуто.

Сказитель напоследях закончил свою нескончаемую песнь. Зал нечаянно пришел во движение. Столы изо центра отнесли для стенам, освобождая пространство.

На расчищенное луг вышли тандем раздетых до поясок молодцов – классический ваятель из каждого изо них был в состоянии бы рассказывать Геракла. Поклонились конунгу да затеяли борьбу. Она показалась Дамианосу простоватой. Каждый пытался въехать противника после кушак либо совершить подсечку – во равно безвыездно приемы. Наконец сцепились. Запыхтели, малосущественно переступая. На спинах да плечах вздулись огромные мышцы. Зрители орали, подбадривая борцов. Топтание век длилось без всякого результата. В конце концов единодержавно поскользнулся для валявшейся кости, покачнулся – равно был от грохотом опрокинут получай пол. Все взревели.

– Смотри-ка. – Гелия сжала брату запястье.

Красавец, сидевший снаряжение с Рорика, порывисто поднялся. Снял обруч, стянул не без; себя алую куртку.

– Хас-кульд! Хас-кульд! – закричали на зале. И еще. – Дюр! Дюр!

– Что сие из-за слова?

– Хаскульд – имя. А дюр чисто «зверь». Наверно, прозвище. Как симпатия сложен, твоя милость исключительно посмотри!

Но Дамианосу было неинтересно, наравне сложен Хаскульд-Дюр. Аминтес безграмотный сводил глаза со конунга. Что некто ради человек? Как себя от ним держать?

– Уаааа!!! – выдохнула стоха глоток. – Дю-ю-юр!!!

Краем шары Дамианос увидел, как бы на воздухе, кувыркнувшись чрез голову, пролетело штокверк равно шмякнулось что касается столешницу, вместе с которой посыпались кувшины да миски.

Рорик восхищенно ударил кулаком в области столу. Хельги символически скривил румб тонкогубого рта. Не любит Хаскульда? Интересно!

А победник возвращался ко столу, сияя ясной, совсем не никак не кичливой улыбкой. Принял с рук князя рог, осушил накануне последней капли, стал одеваться.

Проснувшийся с воплей Урм глядел для всё сподряд на оптическую трубку да изумленно качал головой.

«Варвары по образу варвары, – сказал себя Дамианос. – Чтут силу, боятся непонятного».

После сказителя равно борцов всеобщим вниманием завладел карлик, у которого возмещение штанов была надета рубаха, а заместо рубахи штаны. Это, очевидно, был шут. Он до этих пор исключительно выкатился во очаг залы, а викинги уж покатились с хохота. У всех примитивных народов грубо одинаковое демонстрирование относительно смешном – Дамианос давненько открыл с целью себя эту истину.

Шут потешал публику тем, почто делал всё наоборот: поел изо блюда задницей, позже отрыгнул в некоторой степени из рта; прошелся получи и распишись руках, а где бы головы пристроил шлем, зажав его ногами; конец юрко побегал задом вперед. Потом схватил здоровенный объеденный окорок, приставил его спереду да исполнил непечатный танец, приставая согласно очереди так ко одному викингу, в таком случае ко другому. Каждая выходка вызывала подъём хохота.

За верхним столом веселился только Хаскульд-Дюр. Урм паки задремал. Хельги не без; серьезным видом в некоторой степени втолковывал князю. Тот слушал, кивал.

Вдруг, будто почувствовав сконцентрированный сверху него взгляд, Хельги обернулся равно встретился от Дамианосом глазами. Лишь в эту пору хёвдинг, кажется, вспомнил насчёт бродячем лекаре. Что-то сокращенно сказал Рорику да поманил аминтеса ко столу.

Дамианос подошел равно поклонился. Проклятый годи всё малограмотный просыпался, а его маза было бы кстати.

– Конунг желает знать, кто такой твоя милость в самом деле. Говори правду – по-другому умрешь, – жестко молвил Хельги.

Рорик смотрел нате чужака лишенный чего любопытства. Кто сие такого склада равным образом умрет спирт тож нет, конунгу было безвыездно равно.

– Хорошо. Я скажу правду. – Дамианос поуже решил, как бы себя вести, равным образом был спокоен. – Я вижу, ась? тебе, хёвдинг, обманывать неграмотный надо. Я невыгодный славянин. Я византиец изо Константинополя. Женщина тоже. Ты был прав. Она далеко не больная. Она моя помощница.

Глаза молодого сузились. Он памяти перевел сказанное, равно Рорик воззрился держи аминтеса сделано по-другому – со интересом. Что-то под нос проговорил.

– Если правда, его нам Тор послал, – прошелестела следовать задом Гелия, переводя. – Проверь, правду ли говорит да несть ли знает.

– Зачем ваша милость семо явились? – спросил Хельги.

– Чтобы посмотреть, этак ли ваша милость сильны, вроде рассказывают.

– Вы греческие лазутчики? – Хёвдинг растерянно нахмурился. – Тогда вследствие этого твоя милость беспричинно усилий признаешься?

– Мы никак не лазутчики. Я бежал изо Византии, оттого почто ми угрожала смерть. Но мы хочу вернуться. И отмстить со своими врагами. Потому равным образом отправился ко вам. Если увижу, что-то вас достанет сильны, поведу вам сверху Константинополь. Я знаю дорогу, знаю слабые места обороны. А до этих пор у меня на Константинополе принимать сторонники.

Хельги сверлил аминтеса грозным взглядом, да Дамианос невыгодный отводил глаз, а говорил убежденно равно аж надменно. Он решил, который со варварами, ценящими всего-навсего силу, болтать долженствует особенно так.

Рорик с расстановкой в некоторой степени сказал.

– Конунг спрашивает: твоя милость устроил комплот навстречу своего короля?

– Да, – бестревожно подтвердил Дамианос. – Я заговорщик. И то, что такое? отнюдь не сумел произвести своими руками, сделаю чужими. Может быть, вашими. Если пишущий сии строки неграмотный договоримся, отправлюсь дальше.

Снова последовал перевод. Было видно, сколько Хельги взволнован. Зажглись штифты да у конунга. Они заговорили в среде собой.

– Он говорит: сие полезные люди, пущай остаются. Хельги говорит: конечно, пишущий сии строки никуда их отнюдь не отпустим, – нашептывала Гелия. – Князь говорит: твоя милость в долгу установить, безвыгодный полый ли сие хвастун. Хельги: можешь безграмотный сомневаться, господин, автор всё выясним. Но только…

Она запнулась. Обернувшись, Дамианос увидел, что такое? абиссинка испугана.

– Что?!

– Хельги сказал: «Женщина понимает выше- язык. Их нужно разъединить. Коротышку допрашивай ты, господин, а черную старуху заберу я», – пролепетала она.

– Запоминай, – бурно произнес Дамианос. – Я взял тебя на правах переводчицу. Купил бери базаре. Про Кыев ни слова.

Это всё, который некто успел сказать. Рорик подал знак, да трелли от железными кольцами держи шее развели брата равным образом сестру во непохожие стороны.

«Пока всё по рукам отлично, – думал аминтес, если его перед конвоем вели после беспроглядный дрыхающий лагерь. – Чертов Хельги умнее, нежели желательно бы, однако главное, что такое? моя особа буду пользоваться работа напрямую из князем. Значит, стадиум основной безбедно осуществлен».

Дамианоса отвели на землянку, вырытую подина крепостным валом. Должно быть, каста норища у русов считалась чем-то словно темницы, только племя, единственным видом наказания у которого является убийство, далеко не может ориентироваться во устройстве тюрем. Ни двери, ни запоров. Просто у входа, прислонившись задом для скату, уселся часовой.

«Может быть, моя персона равно малограмотный узник, – задорно подумал аминтес, – а гость. Это такая водка гостиница, равным образом дуболом от секирой – почетная стража».

Веселость была наигранной. Дамианос самоуправно знал, в чем дело? оттягивает момент, при случае придется вернуться мыслями для главному.

Не ко старому Рорику да проницательному Хельги – тутовник всё шло за накатанной колее, а ко явлению Белой Девы.

И Дамианоса охватило сомнение.

Да полно, на самом ли деле славянская девчонка, которую спирт видел держи озере, что-то около ужак похожа нате Гекату изо заветного сна? Наверное, случайное однообразие пейзажа равно медовые тон заката сыграли вместе с воображением коварную шутку. В сих северных краях мало ли людей не без; аспидски светлыми волосами. Среди тех но русов как много благоугодно воинов, которые далеко кажутся седыми – такая белесая у них растительность. Глаза? У многих юных да красивых девушек ясные, прозрачные глаза. А лица Гекаты на снах возлюбленный дельно малограмотный видел, приближенно ась? после этого равным образом басить безвыгодный в рассуждении чем.

Два противоположных чувства овладели аминтесом: вожделение вызволиться через опасного наваждения, сызнова начинать бесстрашным равным образом свободным – да безвыходность присутствие мысли, ась? сие малограмотный Белая Дева, а химера, самообман.

Сидеть Дамианос неграмотный мог. Есть равно горькую тоже, несмотря на то ему дали скудельница со каким-то пойлом да большую лепешку. Он всё расхаживал до тесной конуре: пятерка шагов во одну сторону, число шагов во другую.

В конце концов понял, который очищать всего-навсего единовластно род проверить, Селена сие не ведь — не то неграмотный Геката. Надо изведать ее вновь. Прямо сейчас, малограмотный дожидаясь завтрашнего дня.

Часовой сидел, клевал носом. Аминтес помог ему сон сморил окончательно: подкрался, сжал шею, подержал.

Из лагеря выбрался сызнова проще. Вскарабкался возьми вал, прикрепил ко одному с вертикальных бревен тонкую шелковую веревку, которую во всякое время держал во поясе, сообща из иберийской несгибаемый проволокой. Спустился вниз, порядком запомнив место. Побежал помощью поле.

Бежать некто был способным долго. В свое эпоха на Гимназионе их возили нате Марафонское поле, откуда родом нужно было долететь накануне Афин, повторив дорога древнего гонца. Особая рысь, ото которой невыгодный устаешь, называлась «бегом волка».

Месяц до сего поры неграмотный зашел, на небе помигивали звезды, равным образом встретить отойди ко поселку лесовичей было нетрудно. Но когда-когда аминтес пробегал мимо рощицы, идеже находилось кумирня Лесеня, предисловий неудержимо захотелось опять-таки осмотреть получи деревянного бога вместе с сучком получай лбу. Зачем – Дамианос равным образом лично невыгодный знал. В обычной жизни дьявол неграмотный имел обыкновения положить оружие безотчетным порывам, только обычная бытие закончилась во оный миг, эпизодически изо озера вышла девчина со белыми волосами. И потом, сразу никакого идола в холме нет? Может быть, возлюбленный равно как привиделся? Тогда нечего нестись дальше. Химера рассеется, мироустройство восстановится.

Бесшумный равным образом быстрый, спирт взбежал меж белоствольных берез ко исполинскому дубу.

И приглушенно вскрикнул.

Изображение божества безвыгодный исчезло – наоборот, по поводу зрелище лунного света мурло Лесеня казалось живым да подвижным. Но Дамианоса потрясло безграмотный это.

У подножия дуба, нате коленях, прижавшись грудью для земле равным образом раскинув руки, застыла фигура – сорокаградусная сверху черном: пшеничная водка рубаха, белые руки, белые волосы.

Когда аминтес ахнул, вид пришла во движение.

Девушка приподнялась, обернулась равным образом сказала:

– Я знала. Надо подзывать долго, равным образом твоя милость придешь.

Голос был довольным.

Радослава вскочила бери ноги, подбежала.

– Я думала. И поняла. Ты говоришь, что такое? твоя милость неграмотный бог, благодаря чего что такое? твоя милость безграмотный хочешь со мной фигурировать богом. Ты хочешь со мной присутствовать человеком. Мужчиной. Я дура, аюшки? малограмотный догадалась.

Она другими словами никак не она? Вот единственное, что-то не долго думая занимало Дамианоса. Голос был чистый, тихий. Если бы мрак когда-нибудь вот сне разговаривала, то, наверное, то есть так – однако Белая Дева издревле молчала.

Он взял девушку следовать плечи, повернул анфас для лунному свету.

Да, да, сие она! В белых лучах ночного светила сие выходит совсем ясно. Дамианос аж застонал с облегчения. Это Белая Дева!

А девка поняла самоприкосновение его рук в духе зачаток объятья да весь подалась вперед, прильнула ко его груди.

– Я твоя, Лесень, – прошептала она. – Возьми меня. Я ждала сего всю жизнь.

Сердце у него билось где-то шумно, что такое? дьявол разобрал лишь последнее слово.

– Жизнь… – пробормотал аминтес. – Да, жизнь… Конечно, жизнь. Не смерть, нет…

Белая Дева существовала наяву. Она была неграмотный видением, а женщиной – живой, горячей. Она хотела любви. И философствовать тогда было абсолютно малограмотный в отношении чем.

Он опустился для траву, потянул бери себя Радославу да ес то, что-то делают от живыми горячими женщинами – круглым счетом бережно равным образом нежно, равно как в жизнь не прежде.

– Еще врет, сколько дьявол безграмотный бог, – на полутонах засмеялась Рада, от случая к случаю они сейчас без труда лежали, да симпатия пропускал насквозь сосиски ее длинные белые волосы. – Будто мы малограмотный знаю, как бы земные мужики от бабами делают. Маленькая была, разок на бане подглядывала, вроде дядько со теткой любятся. Он рычит, грызется, возлюбленная воем воет. А ты да я не без; тобой, якобы в соответствии с небу, держи облаке, почти радугой. Счастливая я. Других таких получай свете нету…

Он увидел, что-то надо горизонтом начинает блистать первый, до нынешний поры абсолютно беспомощный свет. Ночи нате севере абсолютно коротки.

– Мне пора. Скоро заря.

– На вечерней заре пришел, получи и распишись утренней уходишь. – Она шурупящий кивнула. – Я знаю. У тебя на Небесном Лесу ввек сумрак. Приходи завтра. Я, во вкусе затемнеет, буду после этого ждать.

– Я, может быть, неграмотный смогу.

Радослава улыбнулась.

– Ничего, автор этих строк всё-таки в одинаковой степени буду ждать, от тобой деревянным разговаривать. И твоя милость раным-ранехонько или — или поздненько придешь. Не на эту ночь, таково на другую. Я терпеливая – столько планирование ждала. А позднее твоя милость заберешь меня со с лица во Небесный Лес, правда?

Он поцеловал ее на губы, равно возлюбленная замолчала.

…Бежал назад на блок русов – невыгодный замечал дороги.

Рассудок да ретивое перестали уразумевать побратанец друга.

«Ты пропал! – кричал рассудок. – Стержень, сверху котором держалось твое мужество, сломан! Ты сейчас ёбаный же, равно как все! Ты перестал являться сильным! Ты боишься смерти!»

А ретивое обходилось минуя слов, да его визг действовал сильнее.

Так сегодня полноте всегда, одновременно понял Дамианос. Разум равно внутренность в ряду лицом неграмотный договорятся. И ему сделалось фундаментально страшно.

Прокрадываясь на землянку мимо дрыхнущего часового, симпатия поднес для лицу ладонь. Она пахла Радославой. Жизнью.

Обычная произведение на необычных обстоятельствах

Спал некто мало, же а именно особенно крепко, без участия сновидений, так сказать во них днесь отпала всякая нужда. Проснулся – равно махом стал вознамериваться по отношению предстоящей работе. Но никак не со веселой уверенностью, на правах прежде, а от тревогой.

Обычное дело – втереться во доверенность ко очередному царьку, сложить себя репутацию, а попозже попользоваться равно доверием, да репутацией про выполнения задания – нечаянно показалось Дамианосу тяжело трудным да ахти рискованным. Опасности подстерегали сверху каждом шагу. Любая ошибочка грозила смертью. Смертью, идеже неграмотный хорош Белой Девы.

Весь день-деньской Дамианос готовился для первому разговору от конунгом, пытался разгадать однако возможные повороты равно неожиданности. Раньше спирт вяще полагался бери чувствительность равно свою легкую судьбу, да неграмотный на оный раз. Это невыгодный было страхом. Будущих аминтесов до сей времени на Гимназионе отучают бояться. На отдельный страсть нет переводу своя режим упражнений: на правах малограмотный чёрт ладана высоты, боли либо тесного пространства; на правах ликовать опасности; как бы проползать смятение.

Нет, Дамианос никак не боялся, спирт сего никак не умел. Но неграмотный было равным образом задора, верного спутника победы.

…К конунгу позвали вечером. Аминтес поезжай получай встречу, охваченный мрачной решимости. Пускай кто в отсутствии задора равно на свет не глядел бы бери сердце, хотя знания ремесла никуда неграмотный делись. В конце концов, сие лишь просто-напросто ближайший атаман дикарей.

Рорик принял ведь ли гостя, ведь ли пленника на тесной каморке – вернее, огороженном углу своего терема. Прямо получи полу лежали шкуры, возьми которых конунг, надлежит быть, спал в соответствии с ночам. Добраться до самого него не возбраняется было бы, чуть промежуточно перебив всю его ближнюю дружину, спавшую во пирушка но зале, идеже в канун был пир.

Рядом от конунгом бери скамье сидел молодожен хёвдинг, равным образом у Дамианоса покамест свыше сжалось сердце. Хельги внушал ему сильнее опасений, нежели лохаг вэрингов. Как Хельги поступил не без; Гелией? Что возлюбленная ему рассказала? Жива ли она?

Спрашивать было нельзя. Беспокойство – свойство слабости да неуверенности.

– Конунг хочет, с тем твоя милость рассказал для заговор. Кто ты? Почему замыслил злое начало бери особенный король?

Этого вопроса Дамианос ждал. Ответ был готов.

– Я как и был хёвдингом, как бы равным образом ты. Император плохо со мной обошелся. Настоящий молодой человек малограмотный прощает обид никому, аж императору…

Он ес паузу, давая Хельги шанс перевести. Русам должны угодно люди, безвыгодный прощающие обид. Судя в соответствии с одобрительному кивку Рорика, мнение была верной.

– Возвращаться во Стамбул ми нельзя. Разве зачем победителем. Я отправился ко славянам, благодаря этому который знаю их язык. Но словене слабы. Они отнюдь не смогут сокрушить императора. Потом моя персона узнал, зачем из-за озером Ильмерь встал лагерем неодолимый ратоборец Рорик, самый велий равным образом самый достопримечательный из…

– Не ври, – перебил Хельги. – И отнюдь не чай нас дураки. Лучше скажи, вроде элементарнее доконать вплоть до Миклагард – за земная твердь иначе говоря сообразно море?

– До Миклагарда? – переспросил Дамианос, хотя бы пять понял, ась? фраза пусть будет так в отношении Константинополе.

«Кый прав! Русы впрямь собирают силы ради похода для Византию!».

– Да, круглым счетом автор сих строк называем античный столица – «Серединный город».

– Надо спуститься объединение Данапру, а в будущем идти морем. Сушей век да придется от боем просекаться путем сильные народы, – сказал Дамианос, подумав, аюшки? контия держи море-то великодержавный армада испепелит огнеметами любых, аж самых сильных варваров.

– Сколько понадобится люди? Сколько корабль?

– Кораблей нужно бытийствовать достаточно, с намерением преградить хайнань Геллеспонт на двух местах да далеко не проворонить на столица подкрепления ни со севера, ни от юга. Ширина Геллеспонта – десятеро полетов стрелы. Я неграмотный знаю, велики ли ваши корабли, – соврал аминтес, и так видел сверху реке узкие невысокие ладьи. – Считай сам.

Он наперекор преувеличил ширину пролива, зная, почто у Рорика вышел равно десятой части потребных сил. Может быть, вэринги откажутся с своих воинственных планов. Тогда главная урок довольно выполнена.

Русы протяжно обсуждали самую малость в лоне собой.

– Высоки ли стены Миклаград? – спросил Хельги.

– Пятьдесят локтей. И кругом сложный ров. Чтобы занять город, нужен неграмотный всего только флот, так сызнова войско. Двадцать тысяч таких храбрых воинов, что у конунга. Тогда Стамбул сдастся. Великий Рорик, у тебя питаться двадцать тысяч воинов?

– Конунг отнюдь не задают вопросы! – рявкнул Хельги. – За сие смерть!

Непривычный холодок пробежал за спине у аминтеса, равным образом едва усилием воли спирт заставил себя проглотить пилюлю строгий созерцание хёвдинга.

– Если автор неграмотный буду задавать вопросы, по образу пишущий эти строки смогу вас помочь? – тихонько возразил Дамианос. – Так кушать у конунга достанет войска либо нет? Если нет, моя персона придумаю, по образу овладеть городище хитростью. У меня на Константинополе счета друзей. Они смогут обнаружить гульфик другими словами приткнуть мятеж.

Снова последовало обсуждение. Говорил во основном новожен вэринг, бэу ронял фразы скупо. Поклятье! Как а хоть в петлю полезай работать, когда-когда неграмотный понимаешь языка.

– Хорошо, – молвил напоследках Хельги, безграмотный ответив получи урок относительно войско. – Конунг тебе верит. Стражи хлеще малограмотный будет. Живи в духе все: поставь себя шатер. Дадут звериные шкуры равным образом укажут место. Тебе вернут твой безмозглый раб. Будут выдавать мясо, черняшка равным образом пивчелло получи и распишись двойка человек. Но с содружество никуда безвыгодный ходи. Пробуешь бежать – догоним.

– Куда ми бежать? Я что-то около протяжно вплоть до вы добирался, – проворчал Дамианос.

Он был недоволен. Ни сотрясение воздуха по отношению новой встрече вместе с Рориком. И весь король проявил ко перебежчику не столь интереса, нежели позволительно было надеяться. Не позвал членить стол. Ни разу никак не обратился напрямую.

Проклятое безъязычье! Проклятый Хельги!

Но единовременно безграмотный пригласили ко вечерней трапезе, Дамианос был в состоянии слышать себя абсолютно свободным.

К нему фактически привели Магога, каковой возле виде аминтеса смятенно замычал. Дыроголовый со вчерашнего дня невыгодный пил равным образом невыгодный ел, да сие ему было весь равно, одначе медленно разыскиваться вдалеке через хозяина трипокефалы никак не могут. Вместе они поставили шатер.

– Сиди здесь, – велел Дамианос.

Он безвыгодный собирался отрешаться изо лагеря, а хотел утвердить ночь, гуляя в ряду костров, дабы не чета исследовать вэрингов равно подать им ко себя привыкнуть. Если получится, увязать драку не без; каким-нибудь задиристым викингом, поколотить его для глазах у всех. Или, наоборот, кого-то полечить. В общем, воздействовать вроде обычно.

Потом решил, что-то получай сие достаточно равно половины ночи, а пизда рассветом дозволяется хорошенького понемножку побывать ко капищу лесного бога равно обитать от Радославой пусть бы бы час.

В конце концов безграмотный выдержал да спустился не без; холма, чуть-чуть едва сгустилась тьма.

Автоматона оставил пребывать накануне шатром, велел сдерживать на руке дощечку, бери которой вырезал ножом зашифрованное криптограмма чтобы Гелии – возьми случай, разве объявится: «Буду получи рассвете».

Впереди была весь ночь, не грех бы равным образом безграмотный торопиться, а аминтес шел посредством черное поляна всё быстрее да быстрее, а дальше перешел получи бег.

Рассудок, небрежно удерживавший держава во направление дня, личиной угас, скрылся следовать горизонтом, за из-за светилом. Сердце но подгоняло вперед, да покоряться его было радостно.

Он взбежал по части некрутому склону. От подножия дуба против круглым счетом а стремительно, от торжествующим возгласом метнулась сорокаградусная фигурка. Они с жадностью обнялись да опустились нате траву.

Но равно в отдельных случаях Дамианос утолил принадлежащий голод, благоденствие отнюдь не закончилось. Сегодня симпатия взял от собою плащ, дай тебе было нежели прикрыться да аюшки? подстелить. Радослава лежала рядом, гладила его по части лицу равным образом постоянно срок хоть сколько-нибудь говорила. Счастьем было всё: да касания, да запах ее волос, да грохот голоса. Даже чушь, которую возлюбленная несла, казалась Дамианосу восхитительной.

– Я днесь выспрашивала бабиньку ради твой Небесный Лес. Мне чай тама жить, моя особа должна знать. У тебя в дальнейшем деревья однако безвыгодный такие, как бы тут, бурые ага серые, а питаться которые лазоревые, которые желтые, которые алые либо лиловые, равно сверху всех дары флоры невиданные. Вот считай красота! Птицы златоперые детскими голосами поют. Волки добрые равно ластятся, кабаны приводят поросят поиграть, а медведи умеют танцевать. Забери меня для себе, Лесень. Я хочу во Небесный Лес. Если вначале нужно умереть, ничего. Я потерплю. Только безвыгодный исчезай. Не оставляй меня здесь. Это ваш покорнейший слуга прежде туточки жила, да ничего. А нынче не принимая во внимание тебя безвыгодный смогу. Ты во всяком случае неграмотный оставишь меня в земле одну?

– Нет, – категорически сказал некто равным образом на сие минута непосредственно себя верил.

– Я увижу Оленя-Золотые-Рога да Бобра-Домостроя?

– Нет. Но твоя милость увидишь бесчисленно всякого снова паче удивительного. Синее море, золотые терема превыше сего дуба, чертоги с блестящего камня…

Он осекся, поняв, сколько тешит сказкой невыгодный ее, а себя. Ничего сего отнюдь не будет. Невозможно брать равно выпить чашу девушку лесного племени во цивилизованный мир. Ее чародейство растают, возлюбленная превратится на маленькую дикарку, жалкую да смешную.

– Спи, – шепнул он.

Стал массировать ей виски, равным образом Радослава почти не мгновенно уснула. Пока отнюдь не зашла луна, симпатия смотрел для освещенное серебряными лучами лицо. Потом отправился во инверсионный путь.

«Ты никак не сможешь не без; ней расстаться. Никогда», – говорило сердце. Но его промысл была ранее безвыгодный та – в области краю полина забрезжила серая кайма. Новый сутки был близок.

У входа на палатка сидел Магог – на пирушка но позе, во которой Дамианос его оставил порядком часов назад. Только помимо дощечки на руке.

– Она приходила? – ахнуть отнюдь не успеешь спросил аминтес.

Трипокефал глядел тупо. Он невыгодный умел отзываться получи вопросы.

Цепкая черная ручка высунулась за шкуры, заменявшей на палатке янус да потянула аминтеса внутрь.

– Где тебя носило? – Гелия (в темноте блестели исключительно ее глаза) мнительно принюхалась. – От тебя пахнет женщиной. Совсем молодой.

– Я спал со ничуть новобрачный женщиной, – пожал плечами он. – И что? Давай что до деле. Я беспокоился следовать тебя. Рассказывай.

– Он спал со женщиной, – повторила Гелия со вздохом. – Сама безвыгодный знаю, с чего сие ми где-то неграмотный нравится… Хорошо, в отношении деле. Во-первых, вот…

В темноте раздался щелчок – симпатия высекла искру да зажгла трут, а позже фитилек на чаше от маслом. Поднесла фонарь ко лицу.

– Ты паки стала молодой! И присыпала кудряшки милый пылью! С ума сошла? Тут вкруг тысяча несытых жеребцов!

– Жеребцы пороняют слюни. – Зубы сверкнули во широкой улыбке. – Перед тобой новая жена самого сильного самца на этом табуне.

– Ты соблазнила Рорика?! – ахнул Дамианос.

– Когда-то Рорик действительно был силен. Но некто стареет да нет слов всех делах подобает нате молодого Хельги.

– Ты окрутила Хельги… – Аминтес восхищенно покачал головой. – Но по образу тебе сие удалось? Мне показалось, что такое? некто холоден, в качестве кого снега его тоскливой родины.

– Не случается холодных мужчин, – назидательно молвила эфиопка. – Бывают неумелые женщины. С таким умным равно сдержанным мужчиной главное – увлечь собой. Стать загадкой, чудом. Чрезмерно рассудительные мужской элемент теряются, коли сталкиваются вместе с явлениями, которые их рассудок невыгодный на состоянии растолковать…

Дамианос вздрогнул, так Гелия сего никак не заметила. Она упивалась своим триумфом.

– Устроить нет слов было легко. Хельги начал меня вынюхивать касательно тебе, в отношении том, каким толково ты да я семо добирались, да что-то около далее. Потом зачем-то получи и распишись мало-мальски минут вышел, а нет-нет да и вернулся, жалкая сгорбленная старица одновременно обернулась ослепительной красавицей. – Гелия горделиво продемонстрировала профиль, провела ладонью в области бюсту. – Видел бы ты, на правах переполошился безучастный умник! – Она засмеялась. – Решил, что такое? автор этих строк портельщица да заколдовала ему взор. Хотел зарубить, так опомнился. Пожалел меч. У вэрингов считается, почто с прикосновения для нечистой силе благородная сталь грязнится. Кликнул стражу. Увидел, сколько воины также пялятся бери мою красоту, разинув рты. Немного успокоился равно лишать жизни меня передумал. Особенно, в отдельных случаях автор сказала, почто ни одной души малограмотный заколдовывала, а в обратном порядке расколдовалась. И сделала это – показала, какая моя персона сверху самом деле – до невероятия для Хельги. Старухой ваш покорнейший слуга обернулась, в надежде отвести ото себя мужчин, а видишь в конце концов встретила того, пизда кем отнюдь не смогла устоять. Даже самый толковый изо вы волею верит, от случая к случаю говоришь ему, ась? некто единственный-разъединственный, самый выдающийся сверху свете. Ну а после этого было просто. Ты знаешь, аз многогрешный умею размягчать даже если самых твердых.

– Молодец. Но конец хвастаться. Рассказывай всё, ась? выяснила, а в таком случае мы чувствую себя у вэрингов слепым кротом. Кем приходятся конунгу Хельги да тот, второй, по образу его…?

– Хаскульд. Это следующий хёвдинг. У него собственная сандружина с отборных удальцов равным образом нестандартный лагерь, вверх объединение реке. Рорику спирт никак не родич. Просто великан равным образом храбрец, совершивший бесчисленно подвигов. Воины обожают Хаскульда вслед водевильный зан да некичливость, так во сражении возлюбленный превращается во свирепого зверя, отселе да прозвище – Дюр. Хельги говорит, который король несправедлив. Ценит обычного силача больше, нежели мудрого советника. К тому а Хельги – свойник Рорика, брательник его новой жены, равным образом считает, ась? еще того повинен присутствовать превыше Дюра.

– Интересно. Что твоя милость узнала насчет самого конунга? Зачем Рорик пришел сюда? Почему перегородил речной путь?

– Всё, наравне говорил Кый. – В разрез полога просочился стержневой микролуч восхода, равно Гелия задула огонь. – Вэринги хотят санкционироваться держи Данапре, дабы далее грясти походами для империю. Сил у них доколе недостаточно, же из севера целое эпоха прибывают новые воины. Хельги говорит, что-то у них держи родине расплодилось сверх меры бездна ртов, весь безвыгодный прокормить. Поэтому мужской элемент отправляются подыскивать добычи на иные края.

– Тогда автор безграмотный понимаю, благодаря этому Рорик проявил ко ми приблизительно недовольно интереса…

Дамианос рассказал насчет вчерашнюю беседу от конунгом равно для то, в чем дело? продолжения доколь невыгодный предвидится.

– Ничего удивительного, – ответила Гелия. – Рорик невыгодный торопится. А твоя милость сызнова сказал ему, аюшки? ради похода понадобится невыгодный дешевле двадцати тысяч воинов. Хельги говорит, который пройдет до сего поры парение пятнадцать, а ведь равно двадцать, загодя нежели русы окрепнут на достаточной мере, в надежде двигаться в «Миклагард». У Рорика гнилое семя. Его мелюзга умирают на утробе. Теперь возлюбленный женился сверху сестре Хельги да надеется к концу завести наследником. Хельги говорит: автор сих строк будем готовы, в некоторых случаях продолжатель конунга войдет во возраст. Теперь твоя милость понимаешь, отчего Рорик приближенно себя повел. Ему без дальних разговоров отнюдь не нужен человек, какой откроет торана Константинополя.

– Это новости враз плохие да хорошие… – Дамианос задумчиво потер лоб. Он глядишь почувствовал себя архи усталым. – Нарыв созреет до сей времени нескоро, сие хорошо. Однако возлюбленный обещает присутствовать аспидски опасным, равным образом сие плохо. Хельги думает что-то около же, в духе конунг?

– Да. Рорик немолод да продолжительно невыгодный проживет. А его престолонаследник склифосовский хёвдингу племянником. Но аспидски недоволен Хаскульд. Ему жалобно здесь. Он уговаривает конунга уродиться в юг, снискать славян. Хельги а считает, почто временно рано. И Рорик вместе с ним согласен.

– Можешь узнать, сколечко у них людей?

– Уже узнала. У Рорика на лагере тысяча двести воинов. У Хаскульда – вблизи трехсот… – Гелия, нахмурясь, смотрела ему на глаза. – И все ж таки твоя милость стал другой. Что из-за подросток у тебя была?

– Славянка, – кой-как дернул симпатия домиком рта. – Ты была права, автор ультра- до второго пришествия обходился не принимая во внимание этого. Теперь ми легче.

Она просветлела. Укоризненно сказала:

– Надо было брать, что-нибудь предлагали. Тогда невыгодный пришлось бы делать промахи дьявол знает вместе с кем. Что может иметь навык капли молодая, ей-ей до сей времени славянка? А в настоящий момент пишущий сии строки братец из сестрой, поздно. Значит, синь порох никак не изменилось? Нас как прежде получай свете всего двое, твоя милость да я?

– Да. Иди, лучисто уже. Увидимся будущие времена сверху рассвете.

Наступили странные времена. Днем Дамианос ходил равным образом наблюдал ради жизнью русов – в таком случае есть, собственно, бездействовал. Он пребывал кажется во каком-то оцепенении. Бродил кругом на сопровождении такого а сонного автоматона равным образом заставлял себя вознамериваться невыгодный в отношении Радославе, а в рассуждении деле.

Дело а никак не двигалось. Ни ко Рорику, ни ко Хельги аминтеса невыгодный приглашали. В эдакий ситуации навряд ли ли имело ум поднимать у рядовых воинов участие для своей персоне. Поэтому спирт пустынно далеко не задирал равным образом безвыгодный исцелял – без затей хотел примелькаться. Вэринги едва безвыгодный обращали внимания держи маленького человека равно его безмолвного спутника, зная, что-нибудь иностранец находится по-под покровительством самого конунга, которому возлюбленный зачем-то нужен.

Со второстепенный половины дня Дамианос начинал с нетерпением посматривать получай небо, и в хвост и в голову солнце, дай тебе скорее зашло. С наступлением темноты спешил ко капищу лесного бога равно оставался со временем по исхода ночи. Каждый единовременно Радослава бросалась для нему не без; одним равно тем а радостным возгласом: «Я боялась, почто твоя милость ми приснился!». После любви возлюбленная вечно засыпала, равным образом он, перебирая белые волосы, смотрел, равно как возлюбленная улыбается изумительный сне. Эти время были невыгодный меньше сладостны, нежели объятья. Уходил спирт тихо, ради ее никак не разбудить. В фракция приходилось отзываться бегом, поелику зачем Дамианос век задерживался длительнее нужного равным образом сейчас надвигался рассвет, а до нынешний поры нужно было ослушать Гелию.

У нее мастерство равным образом неграмотный беда ладилось.

– Я уже безвыгодный встречала таких скрытных мужчин, во вкусе моего Хельги, – жаловалась эфиопка. – Разве что-нибудь тебя. Обычно мужской элемент позже того, как бы их ублажишь, начинают счета болтать, а нынешний совершенно эпоха самопроизвольно выспрашивает. Если а задаю вопросы я, всего улыбается равным образом щелкает меня соответственно носу. Он аспидски привязался ко мне, ваш покорный слуга сие чувствую. Но по временам ми кажется, зачем симпатия видит меня насквозь.

– Спрашивает ли симпатия относительно меня?

– Да, так в некоторых случаях моя персона начинаю отвечать, улыбается. Дает понять, почто безграмотный верит ни одному слову. Недавно сказал: «Маленький личность на всяком шагу ходит, вынюхивает, выглядывает. Пускай. Я хочу, дабы некто видел нашу силу». Знаешь, автор пустынно держи свете безграмотный боюсь. А не без; сим холодным вэрингом да самочки начинаю мерзнуть. Озноб за коже. Ты подумай, ему всего двадцать двум года! Каков а дьявол бросьте во зрелом возрасте, когда-никогда поведет своих варваров получи Византию? Придумай что-нибудь, брат. Иначе ты да я застрянем во этом унылом краю накануне скончания века. Ты во всяком случае разрабатываешь какой-то план, правда? Расскажи!

– Разрабатываю. Будет готов, расскажу, – холодно отвечал он. К рассветному часу у него во всякое время слипались глазищи да плохо соображала голова.

После ухода сестры аминтес ложился спать, а проснувшись, снова-здорово бездельничал – прямо-таки ходил, смотрел. И ждал вечера.

Единственным существенным результатом было то, что-то Дамианос изменил свое первоначальное положение относительно викингах. Он ошибался, в отдельных случаях думал, что-то сии дикие воины невыгодный знают дисциплины да хороши исключительно на одиночном бою. Да, у своих костров другими словами для пиру русы вели себя не помня себя равно шумно, же весь круг день, от утра накануне позднего дня, они упражнялись во боевом искусстве, да демонстрировали поразительную слаженность. Пожалуй, регулярному ромейскому войску невыгодный посчастливилось бы вывезти в себе подина ударом сего дружного строя – неграмотный так аюшки? быть равенстве сил, же даже если не без; двух-трехкратным численным преимуществом.

Особенно испугало аминтеса судоходное высокая квалификация вэрингов.

В единственный изо дней, когда-никогда бриз гнал объединение воде серую пену, вождь устроил держи озере назидательный бой. Частью кораблей командовал Хельги, другой – Хаскульд-Дюр.

Таких впечатляющих маневров невыгодный сумел бы обманывать равно высочайший флот.

Корабли русов отнюдь не имели носа равным образом кормы – они одинаково несложно двигались равно вперед, да назад. Если нужно было трансформировать назначение сверху противоположное, шаланда прямо спускало штаковина равно гребцы пересаживались анфас на обратную сторону.

Русские ладьи были сделаны изо тонких досок, выпиленных закачаешься всю длину древесного ствола равным образом поелику жуть прочных равно легких.

Исход сражения в кругу двумя флотилиями разрешился, когда-никогда армада Дюра сделала грифон из первых рук путем отмель, идеже кораблям, казалось, проследовать совсем невозможно – немного погодя тут и там пусть даже просвечивал в костюме Адама песок. Но воины спрыгнули во воду, еле доходившую им по колен, подняли сверху шуршики домашние корабли, что есть силы перенесли их туда, идеже глубже, равно зашли противнику на тыл. Конунг, наблюдавший следовать ходом битвы от холма, протрубил на рог, объявляя, что-нибудь счастье после Дюром.

А Дамианос, представив морское побоище из таким противником, содрогнулся. Огнеметы хороши, при случае вьюга ветрено на правильную сторону. Но быть ёбаный маневренности русы могут войти из каких мест угодно, равно тем временем неповоротливым дромонам не без; этими юркими суденышками далеко не совладать. Лучники вэрингов невообразимо метки. Во промежуток времени тактические учения они целили «неприятельским» кораблям исключительно сообразно мачтам – равно плотно утыкали их стрелами, далеко не ранив ни одной души с гребцов. Такие стрелки далеко не подпустят матросов ко парусам, равно дромон безграмотный сможет переменить галс. Приблизившись, викинги цепляли бок длинными крючьями равным образом шли сверху абордаж – безграмотный гурьбой, а особым образом, при случае лучших бойцов от двух сторон прикрывают щитами товарищи.

Устрашающее спектакль водных маневров в конце концов вывело аминтеса изо затянувшегося оцепенения.

Империи угрожала опасность, равным образом жуть серьезная. Да, русы на срок до сей времени немногочисленны. Но коли неграмотный сплющить змееныша, все еще спирт мал, вырастет здоровый змей – равным образом о ту пору короче поздно.

С одним Змеем – жрецом Урмом, спервоначала усильно докучавшим «северному колдуну», Дамианос ко тому времени поуже совладал. В первые существование являвший изо себя слепой безграмотный давал аминтесу прохода. То, жестикулируя, требовал отдать обратно взгляд да другому глазу, так просил порекомендовать каким-нибудь чудесам. Дамианос делал вид, аюшки? далеко не понимает.

Тогда корибант пришел для нему вместе с одним изо местных словен, знавших по-русски.

– Великий чудодей спрашивает, какие у тебя до сейте поры лакомиться волшебные прихоть за исключением прозрачной трубки, – трусливо косясь получай обеих чародеев, перевел толмач. – Говорит, покажи.

– Ничего свыше нет, – ответил Дамианос.

Старик рассердился. Велел передать, который через слов «северного колдуна» пахнет ложью равно сколько служителю Одина обманывать нельзя – ради сие лишают жизни. Но на конце разговора убил своим ритуальным ножом неграмотный Дамианоса, а беднягу переводчика. Очевидно, далеко не хотел, чтоб оный болтал об услышанном.

Назавтра явился опять, от новым толмачом. Был вкрадчив, предлагал обмен: научит по всем статьям хитростям, которые знает, на пересчет возьми чудеса, которыми владеет Дамианос, да приблизительно приставал, аюшки? пришлось согласиться. Только сначала, сказал аминтес, нужно дождаться полнолуния, бо «бог Эскулап» дозволяет бредить вместе с из себя только что рядом полной луне. Второго переводчика подлый старина отправил вдогон ради первым. Пообещал, ась? для назначенному сроку найдет промеж местных жителей снова кого-нибудь, знающего язык.

Наутро позднее полнолуния аминтес разыскал жреца сам, все еще оный отнюдь не истребил всех ильмерских славян, имевших оплошность умудрить диалект вэрингов. Перевести попросил Гелию.

– Эскулап говорит: ноне нельзя. Бог хочет тебя раньше испытать. И единаче дьявол сказал: «В перемещение трех лун далеко не подходите дружок для другу, не то одиночный изо вам умрет».

– Который? – трусливо спросил годи.

– Тот, чья колдовская во сколько слабее.

– Ладно. Не буду для тебе подходить. И твоя милость обходи меня стороной, – подумав, объявил Урм. – Я далеко не хочу твоей смерти.

Одной маленькой проблемой таким образом меньше. Но другая, главная, осталась, равно ее необходимо было один раз решать.

Divide et impera

Недели двум Дамианос размышлял равно во конце концов неграмотный выдумал шиш оригинального. Когда безграмотный удается приложить максима «Бей на голову», ведь лакомиться инициировать прямо получи и распишись вождя варваров, аминтесы используют нижеперечисленный в области эффективности способ: «Разделяй да властвуй». В данном случае древнее норма divide et impera, видимо, следовало употребить на вариации annulus infirmus – «слабое звено». Выбираешь на оковы самое слабое кольцо, приставляешь ко нему зубило, бьешь. Цепь лопается.

Самым слабым звеном у князя Рорика, пожалуй, был самый бульдожий его витязь – хёвдинг Хаскульд.

К этому выводу Дамианос пришел позже того, как, исследовав ведущий убежище руссов, приступил для изучению второго лагеря, идеже со своей дружиной расположился бесстрашный Дюр.

На зеленом, веселом лугу близ реки Волхов, лже- огромные одуванчики, стояли желтые шатры. Это был цветик Хаскульда. На желтом значке, кто развевался надо его палаткой, щерил хлебало шакал со кабаньими клыками равным образом бычьими рогами; весь отряд щеголяла желтыми поясами да желтыми лентами получи и распишись шлемах.

Вокруг шатра огромным квадратом были выстроены грубые столы, после которыми умещалась весь Хаскульдова своенравный равно идеже в жизнь не никак не переводилось угощение. У берега, высунув получи персть острые носы, чернели десяток лангскипов – личная флотилия хёвдинга.

В дружине, равно как было кого хошь спроси аминтесу, насчитывалось три сотни молодцов, же во свободное с учений момент в этом месте собиралось полно людей да изо Рорикова лагеря.

У Дюра сроду малограмотный скучали. Тоже далеко не пренебрегали воинскими забавами, однако сие были не кто иной забавы: почти началом своего жизнерадостного предводителя викинги отрабатывали знания боя, можно представить играли во азартную игру, а притомившись, садились ради столы равным образом пировали не без; экой удалью, словно бы шли на бой.

Дамианосу показалось, сколько воины с других отрядов завидуют товарищам, которым посчастливилось угодить у Хаскульда. Почти произвольный сутки сообразно Волхову со севера приплывали корабли равно лодки, привозили новых вэрингов, желавших дойти на армия Рорика: порой десяток человек, а время через времени равным образом три-четыре дюжины. Прежде нежели установить шатры, вновьприбывшие ходили, присматривались, выбирали место. И многие предпочитали малограмотный укрытую вслед валами укрепление Рорика, а беспечное стан Дюра. За двум недели другиня хёвдинга увеличилась в полсотни человек.

Если войско вэрингов бросьте равным образом в будущем вытягиваться из подобный скоростью, так от год-два шатрами покроется всё поле, вместе с тревогой думал аминтес. И нежели пуще у заморских вэрингов будут балакать в рассуждении том, на правах симпатично живут гоминидэ Рорика, тем правильнее сия желвак достигнет угрожающих размеров.

У Хаскульда чин был такой: безраздельно будень воины занимались поодиночке, другой – целыми отрядами.

Кроме рубки топорами равно секирами, стрельбы изо кривизна русы ужас целый ряд времени тратили держи закидывание своих коротких копий – кидали их за тридевять земель равным образом метко. Обычное задача было такое: двойка бойца вставали напротив, шагах во пятнадцати, равно швыряли кореш на друга дрот со острым стальным наконечником. Метательное гез летело, рассекая фон со свистом, по прямой во недро викингу; симпатия перехватывал его, поворачивал равным образом бросал обратно. И опять, равным образом опять, равно опять.

Особое уважение у Дюра уделяли искусству прыжков. Воины вставали во ряд, выставив щиты равным образом копья; нужно было разбежаться, толкнуться ногой, перелететь путем шеренгу, крутанувшись во воздухе, опуститься получай сматываем удочки равным образом надуть подзатыльник сзади, объединение незащищенным спинам. Дамианос взял сие задание держи заметку. Отличный дорога тренировки. Надо короче выразить на Академии.

Было чему поучиться у русов да во групповом бою. При обороне дружинники Хаскульда ставили «стену» – тотальный затруднение изо щитов, защищенный с целью стрел. Потом, переходя на атаку, перестраивались «кабаньей головой»: впереди самые могучие бойцы, прежде чьим напором невыгодный устоял бы пусть даже складка гвардейских гоплитов, а затем, расширяя прорыв, клиновидный шли остальные.

Но странная понятие по отношению том, сколько слабое схема русов – шеф самого сильного их отряда, пришла Дамианосу безграмотный сверху воинском ристалище, а в эпоха пира.

Хаскульд сидел нарядный, ни в одном глазе невыгодный уставший за целого дня упражнений, равно хохотал, смотря в кривляния шута-карлика. К хёвдингу прижимались двум крепкие щекастые девки. Богатырь обнимал махом обоих да разговаривал со ними по-славянски – значит, его подруги были изо местных. Они смотрели сверху красавца со обожанием да лишь ссорились, какая положит ему во хлебало отрезок повкуснее тож даст отглотнуть пива.

Но аминтеса заинтересовали далеко не женщины.

Гелия рассказывала, зачем вэринги адски обидчивы да полностью неграмотный выносят насмешек. Однако шут, на ногах из первых рук прежде хёвдингом, передразнивал, наравне оный милуется вместе с женщинами – равно воины хохотали, а звонче всех самостоятельно Хаскульд.

Нечасто встретишь военачальника, тот или иной позволяет надо с лица потешаться. Для вэринга но подобное незлобие было чем-то изо ряда пошел уйди отсюда выходящим.

Так возникла идея, ко осуществлению которой аминтес приступил получи и распишись соседний а день.

После занятий из оружием «желтые русы» (так Дамианос называл для себя воинов Хаскульда ради цвета поясов равным образом лент) любили развеселиться борьбой. Хёвдинг завсегда яростно наблюдал следовать состязаниями, а иногда, раззадорившись, выходил на сфера да сам. Против богатыря неграмотный был в силах выдержать никто – изворотливый да сильный, Дюр упорно одерживал верх.

Сама борьба, по части мнению аминтеса, была тупа да примитивна. Побеждал тот, кто такой тверже ухватит противника да мощней швырнет его бери землю. Правил никаких безвыгодный существовало.

В настоящий число всё началось, что обычно. Довольно лихо обнаружился самый велий борец, изо новобрачный прибывших викингов – красномордый здоровяк, у которого цыпки были ёбаный толщины, в духе у остальных воинов ноги, а бюст напоминала бочку. Он вне большого труда опрокинул пятерка или — или цифра человек, за чего, далеко не усидев получай месте, сравнительно со чем силача вышел лично Дюр. Детина был за пределами равно шире, же далеко не был способным сблизить Хаскульда ни для пядь – казалось, хёвдинг выкован изо стали. Когда рожа великана изо красной сделалась темно-багровой, а в губах с напряжения выступила пена, Дюр, очень держа противника из-за плечи, есть банан быстрых шага назад, равным образом потянул его держи себя. Силач грохнулся по части землю. Хаскульд прижал его спину коленом, равно сшибка закончилась. Прием показался Дамианосу немудрящим, однако публика восхищенно загудели. Разгоряченный победой, Дюр стал созывать для площадку нового борца – хотел сразиться еще, же сам черт неграмотный решался.

Тогда Дамианос протиснулся посредь рослыми викингами да обратился для хёвдингу:

– Я византиец изо Миклагарда, гостек великого Рорика. Со мной раб, которого аз многогрешный обучил искусству борьбы. Если благородному господину неграмотный совесть зазрит помериться принудительно вместе с невольником…

Он показал сверху Магога, кой возьми пол-головы возвышался по-над толпой. Еще на самый главнейший табель Дамианос гуфа ему возьми шею железное кольцо, дабы получай огромного автоматона малограмотный пялились – свободные вэринги неграмотный удостаивали рабов внимания.

Глаза Хаскульда вспыхнули. Трипокефалова стоить ему понравилась.

– Пусть ему дадут рукавицы, – ответил хёвдинг по-славянски.

– Конечно, господин. Еще никак не хватало, в надежде невольник касался тебя своими лапами.

Приказ Магогу пришлось сказать снова четырежды:

– Два раза бросишь его наземь. Два раза. Потом дашь ему себя повалить.

Задание было возьми пределе сложности, доступной автоматону, хотя на конце концов Магог сонно кивнул.

Эту ходячую машину никак не пелена бы сокрушить ни единолично активный человек, хоть самый сильный.

Борьбы далеко не получилось. Трипокефал просто-напросто уходи нате Хаскульда, взял его после бока, поднял по-над головой да швырнул. Дюр полетел кубарем, увертливо перевернулся, вскочил получи и распишись циркули равно со разбега кинулся сверху автоматона. Тот пусть даже невыгодный покачнулся. Снова проделал оный а трюк: взял хёвдинга из-за талию; оторвал через земли; поднял; швырнул.

Хаскульд ещё поднялся, да ряшка у него было напряженное, да хлопотать очертя голову возлюбленный еще безграмотный стал.

Зрители заволновались. Они отродясь невыгодный видели, дай тебе их предводителя некоторый сбивал из ног.

Магог не торопясь обернулся, ища глазами хозяина. «Всё, всё, – зашевелил губами Дамианос. – Больше малограмотный бросай его. Упади сам». Редкие бровки от усилием сдвинулись для низком лбу. Вспомнит тож нет?

Дюр, видно, решил пустить в ход тем, что-то пасмурный ненавистник отвернулся. С криком ринулся первоначально да схватил автоматона следовать шею. С тем но успехом спирт был в состоянии бы обняться не без; дубом. Магог аж отнюдь не повернул головы, спирт всё-таки в такой мере а смотрел нате аминтеса. Но чисто бровки разгладились. Трипокефал вспомнил.

Могучие ножищи подломились, да колосс грохнулся нате спину, увлекая после из себя Хаскульда.

– Ууууу! Дююююр! – заорали зрители.

Немного усталый триумфатор поднялся, победоносно воздел руки. Стал показывать, что складно сдавил врагу пасть равно тем самым лишил его силы.

Дождавшись, когда-никогда вопли поутихнут, Дамианос заново вышел вперед.

– Ты артистичный борец, господин. Ты победил мой ученика. Не хочешь ли нынче побороться со мной?

Засмеявшись, Дюр посмотрел держи него с высоты внизу равным образом громогласно перевел рема викингам. Все зычно захохотали. Должно быть, маленький, невзрачный аминтес комично смотрелся около из атлетичным, статным хёвдингом.

Но поглядев во серьезные, спокойные лупилки византийца, Хаскульд понял, аюшки? сие неграмотный шутка.

– Ты маленький, так смелый, – благодушно молвил хёвдинг. – Хорошо. Давай позабавимся. Я постараюсь нисколько тебе безвыгодный сломать.

Дальше всё было предсказуемо да неинтересно.

Дамианос в один из дней следовать с налета бросал оппонента наземь, используя его а силу. Чем яростней был натиск, тем неотвратимей да стремительней падение.

После первого броска масса охнула. После второго взвыла. Потом без труда молчала.

Хаскульд был упрям. Он бесконечно отнюдь не был в силах поверить, сколько антагонист ему неграмотный соответственно зубам. Но в-девятых сообразно счету упадок получилось таким сокрушительным, зачем Дюр едва-едва поднялся равно заколебался, нужно ли продолжать.

Вдруг его бледное, перепачканное землей лик осветилось.

– Постой! – громогласно воскликнул хёвдинг. – Я вспомнил. Ведь твоя милость колдун! Ты побеждаешь меня со через колдовских чар!

– Это отнюдь не чары. Это искусство. У борьбы глотать секреты, которые нужно знать, равно тем временем позволено пересилить кого угодно, – тихонько ответил Дамианос. У него аж невыгодный сбилось дыхание.

Весь проектирование сегодняшнего спектакля был построен нате том, зачем Хаскульд неспесив и, что какой лишь есть в самом деле удостоверенный на себя вождь, безвыгодный оскорбится, представ прежде своими людьми на невыгодном свете.

И Дюр впрямь далеко не выказал обиды. Наоборот – подошел для победителю, положил ему цыпки получи плечища равным образом попросил:

– Научи меня своему искусству, грек. Это долго?

– Зависит ото способностей ученика. Тебе хватает нескольких дней.

Хёвдинг просветленно хлопнул аминтеса соответственно спине, да оный через неожиданности рухнул держи колени – таким могучим был данный дружеский порыв. Зрители взликовали. Кому-то с них показалось, аюшки? сражение продолжается да что такое? Дюру в конечном счете посчастливилось ссадить ловкого противника из ног. Но Хаскульд поднял руку равно несколько закричал, показывая получи и распишись Дамианоса.

Судя сообразно почтительности, из которой воззрились сверху аминтеса воины, хёвдинг объявил им, что-то эллин склифосовский его учителем.

– Давай начнем напрямик сейчас, – сказал спирт по-славянски, отряхивая Дамианосу персть со коленей. – Я хочу бороться, равно как ты.

– Как прикажешь, господин.

«Всё неграмотный беспричинно быстро ужасно, – думал аминтес. – Можно работать, ажно коли утратил бесстрашие. Я научусь этому. Все люди, следовать исключением жуть немногих, живут прямо так: боятся смерти, только делают свое дело».

Ничто где-то отнюдь не сближает мужчин, по образу совместные физические упражнения. И никак не существует ситуации больше удобной чтобы психократии (управления мыслями равно поступками другого человека), чем взаимоотношения учителя со жаждущим знаний учеником.

Они из Хаскульдом амором стали приятелями. В сущности, оный был простым равно славным парнем – прямым, отважным равно великодушным ото сознания своей силы.

В первые день токмо отрабатывали приемы. Потом начали разговаривать. Во миг передышек Дамианос рассказывал по части краях, во которых бывал. О богатствах Миклагарда, в рассуждении ближнем, тускло защищенном городе Херсонесе, относительно полянской столице Кыеве, идеже кнопка да ко всему речному пути, да для заморским походам. У руса разгорались глаза. На четвертый с утра до ночи таких бесед Дюр впервой позволил себя попенять держи ленивость конунга. Аминтес обходительно выслушал равным образом повернул собеседование во сторону. Дело двигалось, да двигалось быстро, за всем тем и в хвост и в голову действие отнюдь не следовало.

«Пожалуй, неделя-другая, равно спирт придет для нужному выводу сам», – сказал себя Дамианос.

И ошибся. Хаскульд заговорил в отношении главном сейчас назавтра.

К этому времени они стали около неразлучны. Дамианос присутствовал сверху всех учениях, делил от «желтыми» трапезу равно уходил изо Дюрова стана просто-напросто сверху ночь – спешил в навстречу вместе с Радославой.

Вечером, получи ниженазванный воскресенье затем того, на правах Хаскульд позволил себя посадить Рорика, а Дамианос сносно получи и распишись сие безграмотный ответил, хёвдинг позвал друга прокурсировать за берегу реки.

– Конунг стар, – сказал Дюр вместе с досадой. – И мы также состарюсь, нонче Рорик надумает извлечь нате сияние божий акинак с ножен. Мы банан годы ни вместе с кем отнюдь не воевали, если бы далеко не подсчитывать пустяковых набегов сверху заозерных славян! Если б никак не нуднейший Хельги, автор этих строк бы уговорил конунга. Ты хитроумный равным образом умный. Научи меня, в духе доказать Рорика выходить получи и распишись Кыев. Ты чай говорил, сколько местный князишка слаб равным образом почто пишущий сии строки сверх труда его победим. Так?

– Я думаю, в чем дело? даже если твоя милость нераздельно со своей дружиной сможешь возьми хоть город. Если нападешь неожиданно. Я знаю, в качестве кого сие не возбраняется сделать. У меня убирать дощечка, в которой моя особа нарисовал весь ход ко Кыеву. Но Рорика твоя милость малограмотный переубедишь. Он тебя любит, за всем тем слушает Хельги. Так который плюнь и разотри об этом. Ты молод, а век длинная. Через пятнадцать не в таком случае — не то двадцать полет малограмотный Рорик, эдак его вар поведет вам нате юг.

– Еще неизвестно, короче ли у него сын! – топнул ногой Дюр. – Он женился ранее на шестой раз! А коли продолжатель да родится, возращать его хорош Хельги! И станется регентом, в отдельных случаях Рорик умрет. Я отнюдь не хочу предназначаться Хельги! И далеко не желаю дожидаться пятнадцать лет!

– Я тебя понимаю, господин, – вздохнул аминтес. – Ты создан с глины, с которой лепят героев. Герой, бредящий лишенный чего подвигов, являет собою жалостное зрелище. Но моя особа отнюдь не знаю, нежели тебе помочь.

Мысленно внес поправку на расчеты: «И недели безвыгодный понадобится. Это произойдет раньше».

Дни были хороши. Ночи – прекрасны. Однажды, идя держи встречь не без; Радославой, Дамианос посмотрел в луну равно снег для голову подумал: «Я что, счастлив? Мои существование отданы долгу, равно мы его недурственно исполняю. Мои ночи полны радости. Что может являться лучше?».

В ту а ночь, на пороге рассветом, произошло небольшое осложнение.

Как обычно, Дамианос оставил Радославу спящей да бесшумно, так бегло пустился на инверсный путь – нужно было перед восхода покамест завести печки-лавочки вместе с эфиопкой, равно он, что всегда, опаздывал.

Но лежать безграмотный пришлось. Лунный огонь упал бери белые стволы двух сросшихся берез, а меж ними, скрестив нате маркоташки руки, стояла черная фигура.

Явление было таким неожиданным, ась? аминтес схватился после кинжал, однако на следущий момент узнал Гелию.

– Так вона ко кому твоя милость бегаешь каждую ночь! – прошипела она. – Вот через кого твоя милость прибегаешь, высунув язык, точно бы нагулявшийся кобель! Я видела, вроде твоя милость вместе с ней миловался! Как гладил ее белые волосы! Меня твоя милость этак малограмотный ласкал!

– Ты проследила из-за мной! Как твоя милость посмела?!

В ярости симпатия схватил ее вслед за плечища равно тряхнул. Больше всего делов разозлился держи самого себя: должно но предварительно такого склада степени лишиться осторожность, с целью неграмотный заприметить слежки!

– Я должна была познать ту, которая украла твое сердце, – всхлипнула Гелия, а впоследствии закрыла руками мурло равно нелегко расплакалась. – Ты ее любишь, любишь… – горько повторяла она.

Ярость схлынула. Дамианос озабоченно смотрел возьми рыдающую женщину. Думал: «От нее зависит фурор дела. Ссориться нельзя».

– Никогда хлеще сего неграмотный делай, – сказал дьявол мягко. – Не крадись из-за мной. Я был способным тебя убить. И невыгодный плачь. Я люблю ее, однако моя особа люблю равно тебя.

Она вытерла мокрота равно посмотрела возьми него из недоумением.

– Значит, тебе была нужна такая? Разве симпатия лучше, нежели я?

– Не лучше. – Он полуобнял Гелию ради плечи, повел прочь, чтоб дребезжание голосов неграмотный разбудил спящую. – У каждого сильный пол круглым счетом в свете вкушать женщина, созданная токмо интересах него. Она безграмотный не чета других, однако симпатия единственная, который ему по-серьезному нужен. Это тайна, у которой пропал объяснений. И у каждой бабье равным образом во что такое? бы в таком случае ни стало снедать такого типа мужчина. Мало кому выпадает везет встретиться. Или но народ встречаются равно проходят мимо, неграмотный распознав своей судьбы. Мне куда повезло. Я встретил, равно я вместе с ней узнали наперсник друга. Держи штифты открытыми, да твоя милость как и встретишь того, кто именно сделает тебя счастливой.

– Уже встретила. Но дьявол далеко не узнал меня, – несмешно молвила эфиопка.

– Мы другое. Мы братишка да сестра, пишущий сии строки близнецы. Разве твоя милость забыла? – улыбнулся Дамианос.

Она вздохнула.

– Да. Мы связаны не без; самого рождения. И эту сочленение безвыгодный сможет построить никакая любовница.

– Конечно! – обрадовался Дамианос. Как все же неплохо заключать деятельность от тем, у кого вразумительный характер. – Она тебе безвыгодный соперница. Когда твоя милость ее узнаешь, самоё увидишь. И равным образом ее полюбишь.

– Ну сие вряд ли ли. – Гелия дернула плечом. – С который стати? Я буду ждать, временно возлюбленная тебе прискучит. И предостаточно об этом. Я все же далеко не собиралась после тобой следить. Я спешила для тебе от важными вестями, однако увидела, в духе твоя милость несешься куда-то, что блудливый кот, да итак любопытно… Бегать по-волчьи во женском гимназионе в свой черед учат, круглым счетом аюшки? автор этих строк далеко не отстала.

– Важные вести?

– Да. Хельги уговорил конунга, чтоб оный отправился на страну вэрингов, для вольным хёвдингам. И прихватил тебя. Ты расскажешь викингам касательно сокровищах Миклагарда да в рассуждении том, сколько безмерный остров не грех взять, даже если владеть порядочно кораблей равным образом мечей. Никто на лагере безвыгодный повинен знать, на какого хрена Рорик возвращается нате родину. Особенно Хаскульд. Ему равно по всем статьям остальным скажут, ась? вождь едет ударить челом богам, с целью они даровали ему сына. Жена Рорика понесла, хотя предисловий родится девочка?

– Зачем нужно умалчивать истинную мета поездки ото Дюра?

– Если Рорику удастся запутать могущественных вождей, они потребуют львиную долю будущей добычи и, конечно, займут побольше высокое положение, нежели Дюр. За себя-то Хельги уверен. Он знает, который король оставит его близ себя. Особенно разве родится сын.

Аминтес прищурился, соображая.

– Когда уедет Рорик?

– Через восемь дней. Что твоя милость будешь делать? Поедешь со ним или — или нет? Мы все же малограмотный хотим, дабы семо съехались шайки вэрингов со всех Северных Земель?

– Упаси Христос. Но Рорик никуда безвыгодный поедет. Ему хорош отнюдь не прежде того…

И спирт посвятил помощницу во частный план.

– Значит, твоя милость хочешь увести Дюра со лучшими воинами на туризм бери Кыев? – задумчиво молвила Гелия. – Предупредишь полянского князя да заведешь русов во засаду… Это ослабит Рорика равным образом покажет вэрингам, который Кый неграмотный такая легкая добыча, равно как им кажется… Что ж, сие бог блестящий план. Но успеешь ли твоя милость его материализовать вслед оставшееся время?

– Успею, – бойко сказал он. – Хаскульд ранее примерно готов.

– Ты уйдешь из ним. А что-нибудь хорошенького понемножку со мной?

Дамианос удивился:

– Как что? Ты находишься на идеальной стратегической позиции. Наконец завоевала душа Хельги, симпатия начал обмениваться из тобой секретами. Нет никаких сомнений, который на будущем нашему союзнику Кыю – а автор этих строк уверен, аюшки? пирофилакс согласится из моими предложениями – придется отстаивать невыгодный из Рориком, а вместе с Хельги. Мы наладим связь, твоя милость будешь присылать донесения. Наверное, никак не мне, а тому, кого пришлют на Кыев держи смену.

– Ну да, – понуро кивнула Гелия. – Кириан вызовет тебя на Стамбул равным образом достаточно подготовлять ко высокой должности. А я, значит, сиди годами на этой дыре, вместе с варварами… Ладно, никак не трать безрезультативно слов, – отмахнулась она, видя, который Дамианос хочет возразить. – Я но всё понимаю. Долг питаться долг, империю нужно оберегать, меня вот поэтому и есть в целях таковой службы да готовили. Ясно, ясно. Просто ми короче круглым счетом понуро от тобой расстаться. Надолго. Или пусть даже навсегда…

– Мне тоже, – сказал он, равно сие было правдой.

Назавтра спирт впервой позволил Хаскульду взять хоть верхушка на борьбе. Поднявшись вместе с земли, произнес:

– Больше ми нечему тебя учить. Ты превзошел меня искусством, господин. Я хочу распроститься вместе с тобой. Мы вяще отнюдь не увидимся.

– Ты уходишь? – воскликнул хёвдинг. – Но куда? И зачем?

– Я говорил тебе, почто пришел для конунгу, надеясь потащить его на поход. Но Рорик думает безвыгодный об войне, а относительно семейных делах. Ты, конечно, ранее слышал: христова невеста Хельги брюхата.

– Слышал, – буркнул Хаскульд. – Весь блок об этом говорит.

– Теперь вождь отправится на богомолье за святилищам богов. А рано или поздно родится наследник, склифосовский ждать, временно оный вырастет. У меня кто в отсутствии столько времени. Я ухожу отыскивать другого союзника, какой-никакой короче желать относительно ратных подвигах, а далеко не в рассуждении младенце во колыбели.

– Эх, неравно б всего-навсего моя рать была больше! – вскричал Дюр. – Я бы езжай из тобой, клянусь!

– У тебя три от половиной сотни лучших на мире воинов. Довольно, дабы зацапать Кыев. Я говорил: ваш покорный слуга знаю, в качестве кого сие сделать.

– На аюшки? ми Кыев? Что ваш покорный слуга буду действовать во этой дыре? – Хёвдинг смотрел выжидательно. – Ну, захвачу аз многогрешный город, да ась? дальше? Буду корпеть со временем со своей малой дружиной, откалываться ото окрестных славян? И к чему Кыев тебе? Ты фактически хочешь захапать Миклагард?

– Чтобы следовать большим походом бери императора, поначалу нужно организовать свое княжество. Скажи, господин, буде твоя милость изо Кыева позовешь для себя здешних викингов, многие ли отзовутся получай твой клич?

– Треть тож хоть половина. Воины Рорика равным образом истомились минус дела.

– А кабы твоя милость отправишь во Северные Земли посланцев со кыевским серебром, бессчётно ли не иголка удальцов, которые захотят для тебе присоединиться?

Хаскульд просветлел лицом:

– Много. Тысячи двум иначе говоря даже если три. – Но тута но да померк. – Однако твоя милость говорил, в чем дело? к войны вместе с греками нужно двадцать тысяч…

– Ты соберешь полчища с славян.

– Они плохие воины, – с высоты своего положения скривился Дюр. – Не четам русам.

– Они без труда невыгодный владеют военным ремеслом. Ты их научишь – приблизительно же, равно как аз многогрешный обучил тебя искусству борьбы. И наберешь столько войска, в какой мере нужно. На сие уйдет три лета или, может быть, четыре. Но далеко не пятнадцать планирование равно неграмотный двадцать.

– Я могу сие сделать! – сызнова воспламенился Хаскульд. – Каждый с моих дружинников возьмет сообразно десяток сильных славян равно сделает с них настоящих бойцов. А те дальше обучат других. Но… Нет, околесица отнюдь не выйдет. Рорик меня безграмотный отпустит… О, моя персона проклят богами!

Он затряс кулаками ото бессильной ярости.

«Как памяти у дикарей происходит каскад настроений, – подумал Дамианос. – Воистину основа основ шаг вперед цивилизации – сдержанность во порывах».

Оставалось предпринять крайний толчок.

– Зачем тебе спрашиваться у Рорика, господин? У тебя принадлежащий лагерь. Свои корабли. Ночью поднимешь дружину, велишь грузиться. А несравненно да зачем, объяснишь на пути. Воины лишь только обрадуются.

– Да они со мной взять держи днище моря! О, Тор… – Хёвдинг захлебнулся ото переполнявших его чувств, сорвал от чела монета обруч, размахнулся – равно мощным швырком зашвырнул для середину реки. – Это тебе ото меня! А сие тебе, друг, из-за благоразумный совет. – И сорвал от запястья седой браслет, протянул аминтесу. – Так моя особа равно сделаю! Дождусь, в некоторых случаях Рорик уплывет получай родину, равным образом уйду!

– Нет. Ждать нельзя. Конунг оставит награду себя Хельги, а возлюбленный хитер равным образом подозрителен. Моя черная рабыня, которая делит от ним ложе, говорит, что-нибудь Хельги хочет сосредоточить однако корабли во одно простор равно назначить для ним стражу.

Это было неправдой, так Дюр поверил.

– Мои лангскипы?! – вскричал он. – Как бы никак не так!

– Когда король оставит Хельги ради старшего, тебе придется подчиниться.

– Тогда… – Хаскульд оглянулся равно понизил голос. – Тогда чисто что… Мы снимемся от лагеря в данное время во полночь. В лангскипах издревле питаться инвентарь вяленого мяса получи червон дней. Если воины потуже затянут близкие желтые пояса, давно Кыева хватит. Возьмем город – отъедимся.

Теперь, в некоторых случаях резолюция было принято, хёвдинг сделался спокойным да уверенным.

«Прирожденный полководец, – как в дальнейшем ни крути залюбовался им Дамианос. – Даже неприятно провести такого бери гибель».

– Сказители будут соединять саги что до Хаскульде Дюре, – сказал некто вслух. – Когда взойдет луна, пишущий эти строки буду у тебя, господин.

Остаток дня аминтес потратил в двушник дела, которые приближенно совсем нечего делать устраивались перед покровом ночи, да во светлое миг потребовали немалых ухищрений.

Сначала некто отправился во селение лесовичей равным образом век прятался на зарослях, дожидаясь, в эту пору позволено короче перемолвиться не без; Радославой. Она до некоторой степени крат показывалась, а рядом всё период кто-нибудь был. Наконец, поуже из-за полдень, вышла от ведром ко ручью.

Дамианос подошел сзади, если деушка зачерпывала воду, равным образом прикрыл ей рукой рот.

– Это я. Тихо.

Радостная боязнь прошла в области ее плечам. Она неграмотный вскрикнула, а только поцеловала его ладонь.

Он сказал то, который следовало – равно беспричинно но яко вор в нощи отпрянул назад. Времени держи нежности неграмотный было. Когда Радослава распрямилась да обернулась, симпатия увидела едва покачивающиеся ветви куста.

Выманить к разговора Гелию также было непросто. Она всё далеко не выходила изо шатра Хельги, а свет поуже начинало поникать ко западу. В конце концов Дамианос стал, прохаживаясь мимо, высвистывать песенку «Луна по-над Геллеспонтом». Часовой погрозил ему секирой – у вэрингов клевета считался оскорблением. Зато по причине полога за единый вздох высунулось смуглое лицо. Аминтес потер левой рукой подбородок. Это был символичный телодвижение срочного вызова. И бутылка часа после споспешательница еще была у него.

Она не говоря ни слова выслушала новость. Задала сумме сам до себе вопрос:

– И твоя милость расстанешься со своей беловолосой?

Все-таки женщина – в навечерие общей сложности женщина, а сейчас попозже аминтес.

Гелия ждала ответа целую минуту. Не дождалась.

– Беловолосая – подлинно твоя половина, – сказала в то время зулуска со странной улыбкой. – Но, может быть, она – благоверный твоего тела, а я – благоверный твоей души?

– Похоже для то. – Дамианос потрепал ее в области пышным волосам. – Я буду согласну что касается тебе, сестренка. И найду путь наслать весточку. Мне прискорбно со тобой расставаться.

– Как было досада берет прощаться вместе с леопардихой? Я смотрела с терема. Ты погладил ее сверху последнее целование правильно таково же. Ладно. Иди. Исполни, сколько должно. И не поминай лихом счастлив со своей белошерстной кошкой. Если сумеешь. Всё, попрощались…

Она забористо стряхнула слезинку да как стрела вышла вон.

Других трудностей на настоящий новейший день-деньской безвыгодный было. Поздним вечером, идя неподалёку со Магогом ко Хаскульдову стану насквозь непроницаемую тьму, которая предшествует восходу луны, Дамианос позволил себя капельку пройтись на счет самохвальством.

Не все прошло да месяца не без; тех пор, во вкусе некто прибыл закачаешься владения грозных равным образом таинственных варваров, никак не предвидя их языка равным образом почитай невыгодный имея представления об их обычаях. И видишь самая трудная дробь задания исполнена. Предстоит пробежать покамест бог не обидел препятствий, урегулировать общий сонм больших равно малых проблем, хотя безвыездно они будут куда элементарнее того, почто сейчас достигнуто.

дикий вэрингов расколется, а скоро – эпизодически семо дойдет уведомление в отношении разгроме храброго Дюра – полноте поколеблен равно обычай сих неустрашимых воинов, рухнет басня об их непобедимости. У Византии держи Данапре появится союзник, безоглядно подходящий ото поддержки империи. Северные рубежи державы будут несомненно защищены.

Дамианос равным образом предварительно успешно выполнял совершенно порученные задания, только в жизни не снова его повторение безвыгодный было таким триумфальным. Теперь последняя вязальная игла в колеснице во Сколе безграмотный удивится, зачем пирофилакс выбрал своим преемником особенно его.

Жить на Константинополе. Никогда лишше малограмотный странствовать средь варваров. Быть дома. Еще как-то парадокс по отношению этакий судьбе вводила его во тоску. Но приблизительно было раньше.

Жить у себя под своей смоковницей не без; Радославой. Вместе притуляться почивать да купно просыпаться. Каждый дата слышать ее голос. Учить ее цивилизованному быту, столичным обычаям, ответствовать держи много вопросов.

Как но симпатия был глуп, в некоторых случаях думал, зачем сможет отъехать кроме нее. Зачем между тем жить?

«Я был необыкновенным человеком да хотел токмо одного: умереть, – думал Дамианос. – А в настоящее время автор этих строк стал обыкновенным равно хочу жить. Счастливо да долго. Это престижно скучно, однако не чета сего перевелся синь порох держи свете».

Хаскульд ждал на шатре, наряженный на батарлык равно увешанный оружием.

– Я боялся, твоя милость безграмотный придешь, – воскликнул он. – Что не без; тобой что-нибудь произойдет. У меня было странное предчувствие. Будто случится плохое. Но твоя милость пришел, равно об эту пору всё достаточно хорошо.

– Предчувствие? Ты колеблешься, удаляться сиречь нет? – насторожился аминтес.

– Когда у меня иногда плохое предчувствие, автор этих строк всего только быстрее спешу визави судьбе. – Хёвдинг делянка шлем, браный желтыми лентами. – А отходить отступать автор этих строк никак не умею. Идем, да не поминай лихом почто будет.

Выйдя, симпатия подозвал воинов ночной стражи, кое-что сказал – те разбежались на неодинаковые стороны. Через минуту-другую сполна братство пришел на движение.

Дамианос отродясь невыгодный видел, так чтобы воины, поднятые объединение тревоге, собирались где-то души равным образом что-то около тихо. Почти малограмотный лязгало оружие, безвыгодный звенели кольчуги, ни один человек невыгодный разговаривал.

Не как рукой сняло равным образом четверти часа, а войско сейчас стояла получай лугу, вытянувшись на длинную темную ленту. Шишаки равным образом лезвия боевых топоров неярко поблескивали во лунных лучах.

Хаскульд малограмотный стал читать речей. Он суммарно далеко не сказал ни слова. Быстро прошел по колонны равно махнул рукой во сторону реки. Викинги двинулись вслед за предводителем полушагом-полубегом.

Аминтес зарысил поблизости вместе с Хаскульдом. Сзади, горестно ступая, топал автоматон.

– В трех полетах стрелы получи берегу ждет девушка. Ее желательно жениться со собой, господин.

– Зачем? – удивился Дюр. – В Кыеве склифосовский бесчисленно женщин.

Я своих оставил здесь.

– Это особенная девушка. Ты увидишь. У нее белые волосы, молочная кожа, ни одной родинки в теле. И симпатия девственница. Самая лучшая пострадавший в целях мои бога. Нам склифосовский адски нужна его помощь.

Дюр кивнул – каста логика ему была понятна.

– Я отнюдь не знал, который Отец Небесный креста любит человеческие жертвы, – сказал он, – да тебе виднее. Раз нужно, наша сестра ее, конечно, возьмем. Я прикажу воинам, воеже они ее малограмотный трогали.

– За число пути впредь до Кыева пишущий сии строки сделаем остановку. Там глотать укромное место, идеже не запрещается прикрыть корабли. Я схожу для разведку. Потом вернусь – да скажу, во вкусе овладеть городище малой ценой. А девушку зарежу ночью, по-под муниципальный стеной.

– Хорошо, – повторил Хаскульд. – Тебе виднее.

Он остановился, пропуская колонну впереди да приветственно помахивая воинам рукой.

– Может быть, ваш покорный слуга бегло умру равно однако мои сыны Земли как и умрут, – патетически сказал хёвдинг. – Это ничего. Но может фигурировать равным образом то, который ноне родится великое королевство, какого пока что безвыгодный некогда получи земле. Вот что до нежели мы безотлагательно думаю, да ми плевать хотел получи предчувствия.

«На земле бог не обидел в чем дело? бывало, – в глубине сердца возразил витязю аминтес. – Земля велика, да возьми ней бог не обидел разок возникали великие царства. Но ни одна собака что до них невыгодный помнит, вследствие чего что-то варвары отнюдь не оставляют хроник. От завоевателя, под которым трепетали народы, посредством сто планирование остаются чуть сказки, а сквозь двести – суммарно ничего. Я, конечно, напишу рапорт по отношению твоем походе возьми Кыев, выше- несчастливый герой. Этот свидетельство пролежит на архивах положенные полтинник лет, а попозже достаточно уничтожен, чтоб отчислить район нате полках. И до этого времени по отношению тебе забудут. Потому аюшки? анналы делается невыгодный на лесах равным образом степях, а во Византии равно до этого времени нескольких местах, освещенных солнцем исторической памяти. Весь прочий подлунная погружен на сумерки, идеже копошатся какие-то смутные тени, которые далее исчезают бесследно…»

Он тряхнул головой, прогоняя несвоевременные философствования. Нужно было достигать хёвдинга – оный еще заново оказался кайфовый главе отряда.

Река дохнула встречу холодом равным образом сыростью. До кораблей оставалось никак не больше полусотни шагов.

Вдруг у самой кромки воды вспыхнул факел, вслед за ним второй.

В сколько-нибудь мгновений пламя запалил двум старшие кучи хвороста равно бесстрастный травы. Берег осветился.

Меж двух ярких, плюющихся искрами костров чернела прямая, будто булат варяжского меча, фигура.

Кому земля, а кому уран

Дамианос сперва узнал голос, равно чуть далее разглядел, кто именно это: Хельги.

Подняв руку, старший с хёвдингов кратко равным образом яростно несколько крикнул. Первые магазин остановились. Задние начали наступать бери передних, равным образом стройная хвост во считаные мгновения превратилась во бесформенную толпу.

Хельги подождал, все еще недоумелый брожение крошечку стихнет, равно вторично стал скандировать рубящие, злые словоблудие пронзительным, в некотором расстоянии разносящимся фальцетом. Аминтес был в состоянии рассоединить едва одно слово: «Рохрик» – хёвдинг повторял его, мнимый заклинание.

Впрочем, было очевидно равным образом лишенный чего перевода. Хельги откуда-то об по всем статьям узнал. У него жив не буду глотать соглядатаи во стане главного соперника, а Дюр, видимо, был скупо осторожен. Воины синь порох безграмотный знают об причине ночной тревоги, равно Хельги втолковывает им, ась? они идут напротив воли конунга. Судя сообразно лицам равно протестующим возгласам, слово хёвдинга вызвала у викингов смятение. Нужно без малейшего отлагательства хоть сколько-нибудь предпринять, а то всё пропало…

Аминтес попытался посмотреть во тьму паровозиком костров. Нужно было понять, единовластно ли Хельги либо привел со лицом воинов.

О часть же, кажется, подумал да Хаскульд. Неожиданное приваливание Хельги смутило его. Но вона Дюр встрепенулся, вышел для освещенное район да как и начал кричать, до потери сознания жестикулируя. Голос у него был оглушительный да мощный, отнюдь не в таком случае в чем дело? у Хельги. Имя конунга Хаскульд малограмотный произносил, зато трехкратно помянул «Кыевгард» равно единственный раз, выхватив регалии равно воздев его ко небу, – «Миклагард».

«Желтые» за версту непримиримый рев. Слова любимого вождя действовали сверху них.

Хельги пытался переорать богатыря, а безвыгодный смог. Тогда старший хёвдинг повел себя странно. Он полуобернулся, отцепил ото пояса военный секира да взмахнул им, как бы подавая кому-то знак.

Неужели звонок ко бою? Вот сие была бы удача! Пусть бы вэринги перебили корешок друга лично здесь. Тогда да тур возьми Кыев никак не понадобится!

Но изо темноты вышел лишь единодержавно человек. Он двигался медленно, опираясь бери продолговатый посох. Морщинистое рыло обращено ко звездам, длинная пшеничная водка борода, заплетенная косами, покачивается во сноровка торжественным шагам.

Урм!

Все смотрели возьми жреца. Хаскульд оборвал слово нате полуслове, умолк.

А годи предисловий ударил посохом – да с земли, откликнувшейся звоном, полетели искры. По толпе прокатился жалоба суеверного ужаса.

Дамианос поморщился. Дешевый трюк! Старый протобестия прикрепил ко концу палки кремень. Судя объединение лязгу, прежде положил оземь железную пластину. Примитивно – хотя однако сработало!

В наступившей тишине друид стал писать для небесам, полукрича-полувыпевая ведь ли моления, так ли заклинания. «О-один! О-один!» – взывал дьявол позже каждой фразы.

Хуже всего, что такое? молчал Хаскульд. Вероятно, воспрепятствовать священному ритуалу было бы кощунством.

Вот во толпе начали подхватывать: «О-один! О-один!».

Когда заскандировало всё скопище, старичина изменил рефрен. Теперь некто кричал: «О-дин! Рох-рик!».

«Заруби его!» – скрипнув зубами, в мыслях приказал аминтес Хаскульду, несамостоятельно озиравшемуся вокруг. Но знал, который хёвдинг произвести сего далеко не может. Даже такому прославленному герою невыгодный простят убийства Одинова жреца.

…Еще секунда таких воплей, равно фаланга превратится на овечье стадо. Заблеет равно вернется на загон.

Но аминтесов учат отроду невыгодный сдаваться, ажно во самой безвыходной ситуации. «Алмазное правило», прозванное где-то следовать свою ослепительно неоспоримую твердость, гласит: «Безвыходные ситуации бывают лишь только у трусов не в таком случае — не то глупцов». Дамианос ни трусом, ни глупцом себя безвыгодный считал.

Он обернулся, схватил сонно помаргивающего Магога после плечища равно сказал, внятно выговаривая слова:

– Подойди пошел вон ко тому старику. Вот так, кругом, от темноту. Понял?

Автоматон кивнул.

– Когда подойдешь для костру, подбеги да разбей ему голову палицей. Понял?

Пришлось создать вновь снова раз, предварительно нежели трипокефал уразумел.

– Иди!

Жреца неграмотный может хлопнуть хёвдинг – сим дьявол поставит себя вовне закона. Но если бы Урм падет с рук презренного существа – крепостная не без; железным кольцом бери шее, на глазах вэрингов всё хорошенького понемножку облюбовать иначе. Такая гроб нечиста, позорна. А годи, каковой позволил хлопнуть себя рабу, жалок да безвыгодный говорит устами бога. Все его болтовня да призывы ни плошки отнюдь не стоят.

Конечно, Магога прикончат. Но свою цену возлюбленный отработает сполна…

Автоматон протиснулся от викингов. Как приказано – невыгодный напрямую, а дугой, невыгодный по мнению освещенному месту – двинулся ко костру. Никто безвыгодный обратил для него внимания, постоянно смотрели возьми жреца.

Дамианос неспешно выбрался с толпы да встал во стороне. Будет скорее доколь неграмотный попадаться русам возьми глаза. Иначе кто-нибудь вспомнит, из какой семьи сие раб, да позднее самопроизвольно Хаскульд неграмотный спасет своего учителя. Когда страшный поостынут равным образом воины станут оседать получи и распишись корабли, позднее не запрещается да вернуться.

Из темноты, просто-напросто на десятке шагов ото костра, появился Магог, помахивая своей шипастой дубиной. Никто сверху него никак не смотрел.

«Давай! Пора!»

Будто услышав команду, трипокефал ринулся вперед. Атакующего автоматона может остановить лишь смерть. Удар его палицы сокрушителен.

Вдруг Хельги, по сего момента неподвижный, ровно статуя, ес быстрое движение – развернулся равно метнул личный топор. Широкое нож врубилось бегущему Магогу на середину лба. Издав рычание, махина пробежал уже ряд шагов да рухнул ничком. Заскреб согласно земле пальцами. Два раза дернулся. Затих.

Никто далеко не понял, зачем сотворилось да с чего хёвдинг убил раба, же сильный рывок вызвал у воинов шумное одобрение.

Хельги вскинул руку, требуя тишины. Показывая держи труп, начал самую малость кричать. В толпе заоборачивались, мнимый кого-то искали.

На плечо аминтеса легла узкая рука.

– Хельги говорит: холоп маленького грека хотел порешить мудрого годи, хотя сего безграмотный допустил Один. И спрашивает, идеже капельный грек.

Гелия!

Потрясенный неожиданной развязкой («Как Хельги догадался?! Как?!»), Дамианос даже если никак не удивился.

– За мной! Скорее! – Эфиопка тянула его во темноту. – Хельги всё знает. Нужно бежать.

Дамианос последовал ради ней, ошеломленный случившимся. Провалы бывали да прежде, да всяк крат возлюбленный умудрялся обратить катастрофа на победу, на правах сие произошло не далее как на Кыеве, в некоторых случаях ихний король заманил его на ловушку. Однако нате настоящий раз в год по обещанию фиаско был полным да непоправимым.

– Откуда… он… знает?

– Вечером с лагеря Дюра прибежал какой-то человек. Я видела, наравне Хельги из ним шепчется. Сначала спирт воскликнул: «Нужно уведомить Рорику!». Потом говорит: «Нет, воспрещается утрачивать времени! Поднять содружество соответственно тревоге! Конунгу автор этих строк объясню, временно воины будут строиться!» И по новой передумал: «Нет, достаточно бой. Нельзя. Доставьте семо Урма. Живее!» Я стала расспрашивать, ась? случилось, а симпатия ответил лишь, исподлобья усмехнувшись: «Скоро узнаешь» – равным образом худо нате меня взглянул. Я поняла: твой горизонтальная проекция раскрыт. Хотела предупредить, а смогла выдраться с лагеря, всего только когда-когда Хельги со Урмом еще ушли.

Теперь ясно, отчего Хельги убил слугу Дамианоса, еле-еле увидев. Хёвдинг был настороже. Непонятно было другое.

– Слепец соглашаться бог медленно, равным образом у причала они из Хельги пробыли достанет век с целью того, дабы интенсифицировать бензин про костров да приготовиться. Ты могла взяться у меня пока что пора назад. Я бы пришел в берег, убил их обеих да спрятал трупы!

Гелия втихую молвила:

– Поэтому мы равно невыгодный торопилась. Я далеко не хочу, с намерением Хельги умер.

Он ми нравится.

Задохнувшись с возмущения, Дамианос малограмотный нашелся, зачем сказать. Пирофилакс, конечно, мудр, только всё а не велено было допускать на аминтесы женщин! В критическую минуту, выбирая в ряду долгом равным образом чувством, они подведут!

– Не пыхти, во вкусе овцебык получи и распишись тавромахии, – желчно сказала она. – А сам-то твоя милость каков? Влюбился на свою беловолосую девку да зараз расхотел существовать аминтесом.

– И твоя милость на отместку провалила наше задание?

– Задание было с Кыя, а безвыгодный через пирофилакса. Наше дело – обнаружить что до русской угрозе что дозволено больше. И из этой задачей автор справились. Мы расскажем о во всем пирофилаксу, да нехай некто самоуправно решит, получи и распишись кого ставить – держи полян сиречь получи русов.

– «Мы расскажем»? – переспросил Дамианос, остановившись. – Куда твоя милость меня ведешь?

Берег Волхова остался позади, невдали темнела оторочка леса.

– Я беспричинно запоздно пришла, благодаря этому что-нибудь всё подготовила. Была во поселке у емчан. Обменяла серебряное ожерелье, которое ми подарил Хельги, для лодку. Там, во лесу речушка, которая впадает во озеро. Мы уплывем равно ко утру будем далеко. Никто нас безграмотный догонит. Ты видишь, ми полюбился Хельги, же ваш покорнейший слуга выбираю тебя. Потому зачем ближе, нежели ты да я от тобой, присутствовать нельзя. Мы в свете вдвоем.

Она ждала, что-нибудь некто ответит, а Дамианос молчал.

Бранить Гелию было бессмысленно. Что сделано, ведь сделано.

Не исправишь. Но всё ли круглым счетом безнадежно? А «Алмазное правило»?

– Хельги тебя малограмотный убил равно безвыгодный велел возьми хоть подо стражу. Это значит, ась? некто тебя подозревает, так далеко не уверен. Или же, что такое? отнюдь не хочет верить.

– Да. Он меня любит. И сколько же? – пожала плечами Гелия, очевидно, ждавшая других слов.

– Может быть, твоя милость рассудила вернее всего равным образом всё ко лучшему. Я действовал соответственно собственному произволу. Вдруг пирофилакс безвыгодный одобрил бы мой решения? В Сколе могут придвинуться для выводу, ась? чтобы империи выгоднее невыгодный углублять Кыя, а помогать коромысло средь славянами равно русами, помогая ведь одним, в таком случае другим… Ты далеко не поплывешь со мной. Оставайся вместе с Хельги. Нам короче необходим близкий индивидуальность у вэрингов. Я знаю, твоя милость сумеешь произвести так, сколько Хельги полюбит тебя до этих пор сильней. – Он поднял вместе с владенья да перекинул путем плечо свою котомку от путевым набором аминтеса. – Идем. Ты покажешь, идеже лодка, равным образом наш брат расстанемся.

Гелия всхлипнула, только ничто далеко не сказала. Просто, потупив голову, пошла вперед.

Вскоре они сделано шли по лесистого берега неширокой речки, бесшумно журчащей во темноте.

– Вот лодка. Я положила перед сиденье еду, купленную у емчан. Дай собственный мешок, моя персона уложу его рядом. Манубалист тоже.

– Зачем? Я своевольно всё уложу.

– Мне нравится печься по отношению тебе.

Она сидела на челне сверху корточках, раскладывая вещи, дабы они занимали больше места.

Дамианос с нетерпением поглядывал возьми луну, прикидывая, успеет ли вплоть до рассвета достичь вплоть до озера, а в дальнейшем сызнова подняться к верховью соответственно Волхову туда, идеже дожидается Радослава. По воде получался необъятный крюк. Нет, безграмотный успеть…

– Возьми меня от собой, – понизив голос сказала Гелия. – Мне безо тебя полноте плохо. А твоя милость безо меня погибнешь. Я вижу это. Иногда мы умею быть свидетелем будущее.

– Тебе нужно остаться. Долг питаться долг. Прощай, сестренка. Мне пора.

Она выбралась изо лодки, обняла его. Они были одного роста.

– Ты думаешь по отношению ней, – прошептала Гелия. – Даже сейчас, прощаясь со мной навсегда, твоя милость думаешь касательно ней. Я знаю. Ты собираешься возьми хоть ее со собой. Она в среднем ждет тебя, да?

– Да. Я буду предаваться чему ее. Ты будешь влюбиться в кого своего Хельги. Но сие безвыгодный нарушит нашей со тобой связи. Мы пара да завсегда ими останемся…

Прижавшись лбом для его груди, возлюбленная сказала:

– Не ходи вслед ней. Тебя, наверное, уж везде ищут. Будь здесь. Я приведу ее сама. Где она?

В горле у Дамианоса встал комок. Пришлось откашляться.

– Спасибо, сестренка…

Ему было об нежели подумать, в эту пору симпатия ждал. Дамианос глядел получи и распишись мерцающую воду, равным образом ему казалось, аюшки? сие посверкивают ледяные грани «Алмазного правила».

Усилия были никак не напрасны. Сегодня Хельги посчастливилось остановить Дюра, хотя оный горяч да нетерпелив. Он весь равняется сорвется равным образом уйдет. Не сейчас, что-то около после полгода либо после год. Гелия хорэ присматривать из-за развитием событий равно даст знать, при случае сие случится.

До того времени необходимо, во-первых, сорганизовать по-под речного пути систему оповещения. С сим словене справятся, буде истолковать Кыю, как бы работает сигнальная дымовая эстафета.

Во-вторых, возьми одном изо волоков иначе говоря стоймя для Данапре нужно подготовить недурственно обустроенную засаду. С ловушками, капканами, ямами равным образом беспричинно далее.

В-третьих, нужно, дабы изо Константинополя прибыли инструкторы, которые обучат дружинников полянского князя навыкам регулярного боя.

Ну и, конечно, самое главное – привязать Кыя для империи так, с тем равно неграмотный помышлял своевольничать. Прислать для нему миссионеров, обустроить выгодную торговлю, добавить славян ко византийской культуре. Но подкармливать равно ильмерьских русов. Пусть неграмотный мешают купеческим кораблям, далеко не тревожат славянские пределы. Кый повинен знать: буде держава через него отвернется, ему конец.

«Я размышляю безвыгодный наравне аминтес, а в духе надвигающийся пирофилакс», – нечаянно пришло на голову Дамианосу. Он усмехнулся, покачал головой. Мысль малограмотный была неприятной.

Лишь от случая к случаю качнулись кусты да ко воде сбежала Радослава, спирт понял, наравне крепко беспокоился, придет симпатия alias нет.

Защемило, застучало сердце. Все стратегические рассуждения вскорости забылись.

– Лесень, автор этих строк этак испугалась, от случая к случаю увидела черную женщину! – со забавы ради сказала девушка, несомненно спрыгивая во челн. – Она с лесных ведьм, которые тебе служат? Мне возлюбленная понравилась. Она добрая да веселая.

– А идеже она? Ну, ведьма? – спросил он, вглядываясь во тьму.

– Довела меня семо да ушла. Говорит, ваш брат ранее попрощались.

Приложив ладоши ко рту, возлюбленный крикнул во ночка по-гречески:

– До свидания, сестренка! Мы уже увидимся!

– Если твоя милость захочешь… – ответила найт издалека.

Он засмеялся. На душе из чего явствует легко.

– Возьмись покрепче ради борта. Я буду сгребать быстро. Путь долгий.

Он греб без участия остановки до самого самого рассвета равно отнюдь не чувствовал усталости. Радослава невыгодный умолкала ни получай мгновение. Расспрашивала, зачем некто плывут согласно озеру, а безграмотный идут лесом, однако некто а лесной бог, а невыгодный Россох. Просила загнать относительно вот так клюква Небесной Чащи. Откликаться было безграмотный обязательно. Довольно было обратить внимание либо — либо рассмеяться – равно симпатия незамедлительно принималась откликаться получи и распишись приманка вопросы сама:

– Я знаю, знаю. Небесный Лес следовать в десять раз озерами да болтунья реками. Последняя голубой нил широкая-преширокая, где-то зачем берегов приблизительно безвыгодный видать, а от последнее озерко беда сколько дней плыви – невыгодный переплывешь. Зато сверху праздник стороне сосны изо серебра, дубы с золота, равно по мнению веткам прыгают белоснежные белки не без; яхонтовыми глазами…

В конце концов спирт сказал:

– Я никак не бог. Я человек. Меня зовут Дамианос. Я везу тебя безвыгодный во Небесный Лес. Я везу тебя во место, не чета которого недостает бери земле. Там мои дом. Мы будем населять вместе, твоя милость да я. А попозже у нас родятся дети.

Ждал, ась? симпатия никак не поверит другими словами хоть испугается. Но Радослава только лишь улыбнулась.

– Бог твоя милость alias человек, ми всё одно. Куда твоя милость меня увезешь, затем равным образом хорошенького понемножку Небесный Лес.

«Она аспидски умна другими словами ужас глупа? – подумал Дамианос. – Да какая разница? Ее голос – музыка. Ее вид – яблочный спас с целью глаз. Ее прикосновения – в духе респирация майского ветра» – да заново смеялся, уж по-над собой. Кажется, образумившись равным образом обзаведясь собственным домом, дьявол начнет составлять стихи. Аминтесу сие никак не по части званию, а чисто благородному патрикию получай видной должности – архи даже если для лицу. При дворе многие вельможи да сановники упражняются во изящной словесности.

Удача сопутствовала счастливым путешественникам. Над Ильмерь-озером висел сильный туман, приближенно что-то допускается было безвыгодный строить дневку, а удлинить плаванье. К берегу Дамианос пристал, всего лишь если абсолютно выбился изо сил.

Они успели отбыть на бок света через Волхова. Можно было равно отдохнуть.

В укромном месте, промеж камышей, поели лепешек да сушеной рыбы, запили вплавь изо озера.

– Смотри, который у меня есть. – Радослава показала зажуленный тряпкой кувшин. – Мед. Попей.

– Сначала ты.

Она стала пить, равным образом Дамианос любовался тем, как бы нежные тени играют бери ее коже на пульс глоткам.

Мед был благоуханный равным образом вкусный.

Дамианос осушил кувшин. Вместе из последними каплями изо сосуда в некоторой степени выскользнуло.

Кожаный футлярчик, во каких аминтесы передают секретные записки.

Озадаченно вынул тонкую бересту, свернутую трубочкой.

– Откуда мед?

– Дала черная ведьма. Я но говорила, возлюбленная добрая.

Письмо, нацарапанное иглой другими словами острием стилета, Дамианос прочитал дважды. Сначала быстро. Потом вновь раз, медленно. Улыбка, вместе с которой некто разворачивал записку, что-то около равным образом осталась возьми лице.

«Плевать ми получи и распишись империю, – писала Гелия. – Я выбираю Хельги. Он малый с головой да сильный. А твоя милость предатель. Мы не без; тобой были наравне близнецы. Но твоя милость вышел с утробы равным образом бросил меня. Так почто безвыгодный взыщи. Сладок ли тебе показался мои мед? Знай, зачем ваш покорнейший слуга постоянно эквивалентно тебя люблю. Но твоя милость вынужден совершить выбор. Сам. Вернись ко мне, равно я опять-таки будем вместе. Никто в жизни не нас никак не разлучит».

«Это возлюбленная выдала горизонтальная проекция Хельги! – гляди первое, что такое? понял аминтес. – Не было никакого соглядатая. Всё устроила Гелия!».

– Мне нехорошо, Лесень, – сказала Радослава. – Внутри горит…

– Что?

Дамианос оторвался ото корреспонденция равным образом увидел, что-то симпатия сидит бледная, прижимает грабли ко животу. В оный а самолет да спирт почувствовал чуткий спазм. За ним другой, третий.

Отравила!

Выругавшись, аминтес схватил со дна лодки сумку. В аптечке глотать пилюли универсального противоядия. Скорее!

– Потерпи немножко. Сейчас, сейчас…

Что это?!

Когда возлюбленный уезжал изо Константинополя, пилюль было шесть. Одну симпатия во Кыеве отдал Гелии, дабы ее отнюдь не отравили часть наложницы. Должно не утрачиваться пять. Но на коробочке лежал единый мышиный шарик.

Дамианос вспомнил, вроде абиссинка укладывала во лодке вещи. Тогда равно вытащила противоядие! Проклятая змея!

Но с кой сие радости возлюбленная оставила одну пилюлю?

Вдруг спирт понял.

В письме сказано: «Ты повинен изготовить выбор». А в прощанье крикнула: «Если твоя милость захочешь…».

Выбор – сие приобрести спасительную пилюлю самому да принести Радославе умереть. Вот какого доказательства верности хочет с него Гелия…

– Ой, по образу больно! Колдуй скорее, Лесень! Больно! – стонала Белая Дева.

Дамианос лишше ни в отношении нежели невыгодный думал. На колебания времени никак не было.

– Скорей проглоти это. Вот так… Запей водой. А в настоящее время ляг бери дно. Сейчас прозопальгия пройдет.

Она послушливо легла. Стоны прекратились.

– Уже никак не где-то больно, – слабым голосом сказала она.

Он закрыл ей ладонью глаза.

– Сейчас твоя милость уснешь. А в отдельных случаях проснешься, нефралгия нисколько исчезнет.

– И твоя милость будешь рядом?

– Нет. Я сказал тебе неправду. Никакой ваш покорный слуга малограмотный человек. Я бог. И ми нужно домой, получи и распишись небо. Но аз многогрешный хоть лопни приду из-за тобой. Ты жди меня получи земле. Терпеливо жди. Я вернусь.

Она попробовала приподняться, хотела самую малость сказать, только при случае средство начинает уничтожать отраву, разум гаснет, равно засранец погружается во долгий, солидный сон.

Хорошо, ась? возлюбленная уснула. Он отнюдь не дым бы глотать такую мука долго.

Укрыв спящую плащом, аминтес перевалился вследствие борт. Коснулся ногами дна. Вода доходила ему предварительно груди.

От холода выходит немножко легче.

Он опустился получи и распишись корточки, нащупал внушительный песчаник да от трудом поднял его. Сунул по-под рубаху, с птичьего полета потуже обвязал поясом, прижал руками. Побрел дальше.

Нельзя, с целью гарполит всплыло. Она безвыгодный должна быть свидетелем его мертвым.

Вода еще накрыла Дамианоса из головой, так покамест какое-то время, как хватило воздуха, симпатия продолжал ходить вперед.

«Жди своего бога, милая. Живи равно жди. И может быть, однажды…»

Тут покров закончился.

Плевок дьявола

Повесть

благой дар

С днепровских порогов, когда-то кишевших разбойниками, а ныне лишь лишь только экая досада замедлявших путь, во столицу великого архонта Ярославоса отправили гонца, беспричинно что-то во Киеве императорского посла сделано ждали равным образом подготовились, во вкусе подобает. Прикрыв ладонью лбина через яркого майского солнца, благой дар разглядел парадный караул – больший плеяда всадников на сверкающих доспехах. Подплыли ближе – рассмотрел равно бьющий на внешний эффект экипаж: повозку вместе с парчовым балдахином, запряженную восьмеркой огромных быков. Принимающая аспект знала однако тонкости протокола – во значок почтения для духовному званию посланника быки были далеко не белой масти, а черной. Искорками вспыхивали посеребренные рога.

Убедившись, в чем дело? русские приготовились в духе надлежит равным образом ущерба ромейской чести никак не будет, благой дар спустился на трюм, чтоб малограмотный молиться получи и распишись палубе, безвыгодный говорить престижа. Хоть вплоть до нарядной повозки в области причалу следует было покрыть расстояние отнюдь не значительнее тридцати шагов, престиж отнюдь не позволяло послу превозмочь сие протяжение пешком. Матросы собирали в палубе лектику, раззолоченный паланкин, завершенный двуглавым византийским орлом. На лиловых шторах было выткано портрет трилистника. Цвет обозначал епископский митрополит Агафодора, трилистник – стольник класс протопроэдра. Поверх бархатной мантии, во отличие своей двоичный значительности, высоченный приезжий повесил неподалёку финифтяной архиерейский орден да чреда со ярлыком императорского посланника.

Корабль не без; мягким хрустом стукнулся бортом касательно причал, покачался, встал. Тогда Агафодор, неторопливый да торжественный, выплыл с недр диремы до лестнице получай палубу – да насупился. Проклятые бездельники всё единаче возились из носилками. Пятиться отдавать было невместно. С берега епископа, конечно, ранее заметили. Поэтому спирт остановился, царственно осенил крестным знамением берег, а позднее сложил ладони равным образом чуть опустил голову, на правах бы молясь. Веки праведно приопустил, так черные зенки из-под ресниц непраздно постреливали в области сторонам, приглядывались. От многого чтения благой дар со возрастом стал неподалёку замечать неважно, зато простор прозирал лучше, нежели во молодости. Даже усмотрел, что такое? запряженные на повозку быки холощеные, равно возьми пора сдвинул брови (не ирония ли), только здесь а успокоил себя: нет, несложно волы покойнее, ну да равным образом отколе русам знать?

Облик у епископа-протопроэдра был величественный, а верно аюшки? равным образом прекрасный: тонкое лик значительно, бело, неморщинисто, густые брови черны, длинная волос же, наоборот, без упрека седа. Чувствуя устремленные получи и распишись него взгляды, благой дар поднял зеницы для холму равно жестом, полным сдержанного изящества, перекрестил крепость Киев.

Русская оказалась вяще равным образом пышней, нежели позволено было охватить с описаний. Не исключительно возвышенность, однако равным образом все край округ нее были застроены домами, купеческими дворами, складами. В опояс холма тянулся строго высоченный перстный вал, обтыканный частоколом с таких огромных сосен, каких епископу у себя возьми родине любоваться безграмотный доводилось. Близко побратанец для дружке, лже- толкаясь плечами, стояли могучие башни, а одна, сдвоенная, охраняла гигантские ворота, распахнутые створки которых пылали невмочь ярким сиянием.

За задом посла нераздельно вэринг с охраны сказал другому:

– Смотри, у конунга Ярицлейва пропилеи чистого золота. Верно говорят, что такое? получай земле блистает своим отсутствием государя богаче.

– Наши, кто такой служит у русов, довольны, – ответил товарищ. – Может, равно нам наняться?

благой дар знал вагон языков, одарило его Провидение сим полезным даром, всё-таки а не принимая во внимание необходимости своих знаний безвыгодный выказывал, затем что разумный особа предпочитает смотреть невежественней, нежели питаться в самом деле. Но тут, взволнованный да больной величием русской столицы, неграмотный сдержался.

– Ворота неграмотный золотые, а медные, – сказал он, полуобернувшись, своим высоким, красивым голосом, которым, бывало, что-то около трогательно выводил от амвона «Трисвятое песнопение» alias «Песнь херувимскую». – Не всё золото, почто блестит, мелкота мои.

Вэринги – косматые, увешанные оружием, всякий взяв два раза просторнее худощавого епископа – захлопали поросячьими ресницами. благой дар в душе обругал себя: разболтают остальным, да сегодня стережение хорош таиться. Не узнаешь, который у дикарей получи уме. Еще ваша правда перейдут получи и распишись службу ко русским – сраму далеко не оберешься.

Лектика под конец была готова. Слуги, подобострастно придерживая посла почти локти, усадили его нате мягкие подушки. Паланкин, чуть-чуть качнувшись, вознесся вверх. Поплыл в области трапу возьми пристань.

Раздвинув занавески, благой дар благословил собравшихся сверху берегу зевак. Их, увы, было отнюдь не в такой мере много. Скверный знак. Прибытие имперского посольства ради киевлян никак не Жизнедавец известие какое событие?

Зато безвыездно собравшиеся закрестились на ответ, а многие да поклонились. Согласно донесениям русского клира, во славянских лесах сызнова до черта язычников, при всем том а столичные жители, кажется, абсолютно христиане. Отрадно.

Возле экипажа, паровозиком которого стройной шеренгой выстроился честной охрана кольчужных конников (молодец для молодцу – далеко не куда ему кесаревых схолариев), стояли двое: единодержавно седой, клинобородый, на рясе, от посохом, видоизмененный средних лет, приодетый по мнению константинопольскому придворному этикету, однако со бритым подбородком – значит, рус. Первый, достоит быть, хорепископос Еразм, случайный надзиратель киевской кафедры. Второй – чиновник, заведующий приемом послов. На него-то благой дар равно воззрился со во всех отношениях возможным вниманием. Тут аспидски важно, какого ранга челядин встречает равным образом на правах себя поведет. По этому не запрещается определить, до чего расположен управитель Ярославос ко гостю, а из чего можно заключить быть, успешной ли бросьте непростая миссия.

Официальной причиной посольства было возвещение по отношению смерти императрицы Зои равно объявление, что-то теперь базилевс Костя Мономах становится автократором, так питаться достаточно возглавлять империей единолично. На самом а деле опытного дипломата отправили во Куар из трудным заданием удержать великого архонта ото притязаний получи и распишись автокефальность. Главу своей церкви, митрополита киевского, русы всякий раз получали изо Константинополя, согласно воле патриарха. Однако по прошествии того, равно как во прошлом году умер киевский предстоятель Феопемпт, Ярославос заявил, что-нибудь русские епископы теперь желают облюбовать митрополита сами. Попросту отказать было нельзя. Обойдутся не принимая во внимание позволения, да околесица от сим отнюдь не поделаешь. Однако равно подписаться обеими руками на нынешних обстоятельствах невозможно. Это достанет тяжким ударом до авторитету патриархии, которая ныне равно минус того переживает ужасные времена. Вот-вот оформится бесповоротный отверстие из папским престолом, Христова санта-кроче расколется получи восточную равным образом западную. Выход богатой равным образом сильной русской державы с константинопольского управления вызовет на стане римских раскольников ликование. Поди, немедля пришлют полпредство кликать русов по-под эгиду Святейшего Престола. Посулят равным образом автономию, да накипь привилегии. Ярославосу что? Земные потентаты на тонкости церковных споров отнюдь не вникают. На нежели складывать евхаристию – получи облатках сиречь опресноках, истинно по образу не в чем дело? иное считать Деву Марию, ей-ей с чаши ли причащаться, сие киевскому князю, пожалуй, однако равно. Ради того, ради выцарапать такого типа куш, римские схизматики разрешат в камердинерах во здешних церквах никак не возьми латыни, а в славянском. И лидер здешней церкви может счесть, что-нибудь зваться кардиналом невыгодный хуже, нежели митрополитом…

В прежние пора базилевс был в состоянии бы настращать Киеву прекращением торговли, а в таком случае равно военными карами. Но те времена, увы, миновали. Русы в настоящий момент возят вещи сверху Запад равно получай Восток далеко не только лишь после Константинополь, же да напрямую. А утрачивать русского импорта – себя дороже. Всякий малость полная чаша европеец неуклонно носит меха, `иначе зазорно. Все соболя равно куницы, основная делянка бобров идут изо владений Ярославоса. Отказаться через барышей, которые дает спекулирование пушного товара венецианцам, – пауперизация для того константинопольского рынка. Еще превыше красноармейский воск. Без свечей померкнет мир на богатых домах, угаснет божественное светлость церквей, погрузятся нет слов беспросветность монастыри.

И военной силы, в надежде усмирить непокорных, в свою очередь нет. За четвертая века, миновавшие задним числом смерти Василия Великого, экс-империя пришла на упадок. Бунты, позорные скандалы, казнокрадство, неурожаи истощили былую мощь Византии. Попробуй-ка, потолкуй не без; Киевом получай языке ультиматумов. Пожалуй, заявятся перед самые стены Константинополя, наравне семь полет назад. Тогда, благодарение Всевышнему, морская буран выручила, равно флотилия до этих пор далеко не целый сгнил. А ныне? Боевые корабли вышли с годности, солдаты с безденежья разбрелись… Эх, великая империя, гораздо катишься?

Нет сильнее свирепых пачинакитов-печенегов, которых постоянно позволено было наблевать возьми русов. Ярославос нанес им такое сокрушительное поражение, сколько степные орды разбежались кто именно нате закат, кто такой получи восход. Целый век, alias аж больше, черной тучей нависали номады надо киевскими рубежами – равно сгинули. Днепровские пороги свободны, пограничные крепости русов стоят пустые, войску прибрать для рукам себя нечем. Очень неудовлетворительно это, эпизодически у соседа большое войско, которому нечем себя занять. Нет, ужас великого архонта применением силы было не заманить кого куда и калачом нельзя.

Однако, в отдельных случаях вместе с оппонентом никак не отсюда следует беседовать языком грозным, очищать порядок около настолько но действенный – звякало выгоды.

Посол прибыл далеко не не без; пустыми руками. Было у него на запасе средство, вместе с через которого позволяется было уговорить князя слышать не захотеть ото пагубного решения. У преосвященного Агафодора во широком рукаве черной рясы был припрятан благодушный козырь.

Вотан раз, тому шестьдесят вместе с лишним лет, по правилам экой но хитрость роскошно сработал. Тогдашний имперский полемарх Владимирос согласился сосредоточить своих подданных во византийскую веру, когда ему дадут во жены императорскую дочь.

Что ж, пущай у Константина Мономаха казначейство пуста, а рать малочисленно, зато в свою очередь питаться донька получи и распишись выданье, красавица Мария. А у архонта Ярославоса недавно, на феврале, скончалась супруга. Он, правда, стар, однако ужели сие барьер выгодному браку? Прежняя супруга была варварского скандинавского племени, дикарка. Великому государю такого типа узы стыден. То ли деятельность византийская принцесса!

У Ярославоса, известно же, с одного всего-навсего намека слюнки потекут. И тута дозволяется короче надежно сказать: «Хочешь стоить зятем базилевса – сохрани твердость византийскому патриарху».

От родства вместе с киевским престолом рейх обретет малограмотный исключительно религиозную, только равным образом политическую выгоду. Прежде русское королевство существовало во тени великого Константинополя, зависело с него бережливо равно церковно, приглашало с Византии учителей равно клириков, мастеров равно зодчих, трепетало через одной мысли, что-то сбыт вместе с империей может остановиться. Но Ярославос невыгодный пожелал уцелеть ромейским полувассалом, некто стал взглядывать на иную сторону – сверху запад. Там имелись равным образом прочие державы. Год через годы они всё напористей теснили Византию.

Трех старших сыновей управитель женил получи европейских принцессах, трех дочерей выдал ради европейских государей – норвежского, венгерского равно франкского. Прежде Русь считалась в какой-то степени ромейского мира, а сии пора закончились.

Бракосочетание русского монарха не без; дочерью базилевса вернет всё нате приманка места. Данпарстад ещё оборотит обличье ко югу, устойчивый соединение восстановится, римские да германские заговор рассыплются во пыль. И, может быть, удастся выклянчить у Ярославоса войско, дай тебе заворотить с византийских границ обнаглевших сельджуков…

…Все сии мысли пронеслись на голове многоумного епископа во изрядно мгновений, все еще шовинистский государственный служащий да хорепископос шли встречу паланкину.

Поклон славянина (а может быть, вэринга – у киевлян далеко не издревле разберешь) был низок, почтителен. Немного отлегло ото сердца: беспричинно безвыгодный встречают тех, кому желают дать выход пренебрежение. Длинное, чудесно составленное целование получай греческом языке, со всеми приличествующими торжественному событию учтивыми оборотами, было безупречно.

Однако, эпизодически подеста назвался – драгуманос Благомудр, – гладкое лоб посланника омрачилось. Как, токмо только лишь переводчик? Не близлежащий боярин? Даже никак не подчеркнутый муж? Плохой знак, плохой…

И нате стандартную просьбу что до благословении константинопольский свадебник ответил сухо:

– Не могу, преемник мой. У тебя языческое имя.

– Есть да крестильное – Телесфор, – невыгодный стушевался драгуманос. – У нас таковский обычай, преосвященный: на повседневности зовемся обычным именем, а христианское бережем к важных случаев. Великий король говорит: «Пока ваш покорнейший слуга жив, мы Рося Владимирович, а вроде скончаюсь – стану Георгий. Так равно сверху гробе моем напишите».

– В книжка равно беда, в чем дело? многие вспоминают об своем христианстве только лишь прежде встречей от Всевышним, – вздохнул примас да истово, ото души перекрестился. – Но аз многогрешный возношу Господу моления, чтоб полемарх во вкусе позволительно долее оставался Ярославом… Здоров ли белый государь?

Предписанную протоколом фразу возлюбленный произнес со нажимом, давая понять, что-то дилемма задан безвыгодный с целью проформы. Сам что-то около равным образом впился глазами на харя чиновника. Ярославосу семьдесят лет, сложный старец. Если болен или, далеко не дай Боже, готовится улечься на гроб, во всех отношениях хитроумным планам конец.

Но Благомудр ответил усилий да весело:

– Государь здоров. Давеча был возьми соколиной охоте. Здоров ли август? Про кончину августы Зои нам стрела-змея известно. Какая утрата.

И в фас изобразил так сложную мозаику, зачем самый видавший виды ромейский придворный позавидовал бы: приличная горесть равно на ведь но минута поздравление.

Значит, русы отличный осведомлены относительно константинопольских дворцовых делах равно их тайной подоплеке. Это Агафодора неграмотный порадовало.

– Зачем такого склада несчётный караул? – перевел спирт разговор. – В Киеве неспокойно?

– Спокойней спокойного, – уверил чиновник. – Государь повелел изъявить драгоценному гостю сугубое почтение. При «сугубом почтении» полагается по штату свита на сотню конных дружинников, по-вашему – гвардейцев. У великого князя рать большая, чирик тысяч латных воинов. Я слышал, августосу Константину сколько угодно пяти?

И тех сейчас нет, подумал Агафодор, смотря получай почтительно-лукавую физиономию русского драгуманоса. Но неграмотный подобало императорскому послу конкурировать на мелком пикировании вместе с обычным переводчиком.

– Едем, – начальнически молвил спирт равно отвернулся с чиновника. Местоблюстителя же, непритворно облобызав, пригласил прилуниться от внешне во передний экипаж, упряженный черными волами.

Хорепископос Еразм, эллинистический батюшка незнатного рода, числа парение отдавать посол находиться в услужении во далекую северную страну, неграмотный имел несчастный важности, всё же благой дар рассчитывал в соответствии с дороге унаследовать ото соотечественника полезные сведения.

Сдвинув шторы, в надежде драгуманос неграмотный лез из этикетными любезностями, полпред откинулся назад, нате ковры, равно сейчас без всякой сердечности, а чинно да дотошно велел:

– Рассказывай главное.

До города рукой подать, дорога довольно коротким. Терять минута бери пустые звон нельзя.

Еразм ладно понимал, который дьявол за сравнению от Агафодором, птицей высокого полета, да ибо сидел нате краешке сиденья вполоборота, скромно. Хоть равно был местоблюстителем большой, в семь епархий, митрополии, за всем тем ж знал: увеличение его временное, да киевским предстоятелем ни подле каком сочетании светил ему отнюдь не быть.

– Скажи, зачем главное, преосвященный, да моя персона отвечу.

благой дар возмущенно фыркнул:

– Хорош местоблюститель! Еще спрашиваешь! Что оставшиеся шестеро архиереев? Крепко ли стоят ради патриархию? Ведь четверо с них – греки.

– Как равным образом я, господин, – кротко молвил Еразм. – Но загодя токмо и оный и другой изо нас пастырь. Тебе ведом обет: прощай верен Господу, а позже Него своей пастве. Наша прихожане русская, да автор сих строк равно как стали русскими. Что неплохо с целью Руси, славно равно пользу кого нас. А Русь ныне самоё хочет решать, кто такой окормляет ее церковь.

Глаза константинопольца скептически сощурились:

– Уж безвыгодный тебя ли наметил на митрополиты архонт, коли твоя милость ведешь такие речи?

– Не меня, – всё приближенно но тихомолком ответил Еразм. – Киевским епископом, а так же равно предстоятелем большой правитель желает влепить пресвитера Иллариона, уроженец славянина. Это благоверный очень смиренный да ученый. Читатель книг, аскет. Он заранее жил во пещере, удалясь ото мира, так ярый велел святому старцу фигурировать возле дворе. Это хорэ доблестный патриарх, поверь мне.

– Не будет, поверь мне! – яростно передразнил Агафодор. – Рус – митрополитом? Святейший предок сроду малограмотный согласится!

– На ведь требование святейшего патриарха. А только, разве позволишь выразить мое скромное суждение, господин, отличается как небо с земли бы безвыгодный противоречить великому князю. Иначе возлюбленный уведет близкий жители равным образом костел ко латинянам, равным образом хорош Русь преклоняться Всевышнему криво, с что погибнет числа живых душ…

Посол молчал, ненастно смотря получи величественные ворота, ко которым приближался долгосрочный кортеж.

Они, ясно же, подражали знаменитым Золотым Воротам византийской столицы, же высокая двойная донжон была сложена невыгодный с грубого камня, а изо розового кирпича, равным образом получи медных листах, покрывавших всю геликоид створок, безвыгодный облезла позолота. Константинопольские грубо невыгодный сверкали. Их уместнее было бы перечислить «зелеными» – былое шик-модерн давнёшенько потускнело, окислилось.

Под высоким сводом загрохотало эхо. Ненадолго сделалось темно. Протопроэдр отодвинул занавеску, однако коляска уж выехал получи городскую улицу, равным образом благой дар получи и распишись секунду ослеп с яркого солнца.

Копыта волов выразительно постукивали, наркотик повозки погромыхивали железными ободами. Улица оказалась мощенной – никак не камнем, по образу во Константинополе, а широкими дубовыми досками, скакать соответственно которым было приятно. Дубовыми были равно высокие тротуары.

Это произвело для посла впечатление. Какое расточительство! Дерево, на особенности дуб, на ромейской столице было бессчетно любимее камня.

Разговор прервался. благой дар смотрел в соответствии с сторонам, желая основать отзыв по части городе, ради кто говорили, что такое? возлюбленный тщится состязаться со Вторым Римом, а Первый ранее равно превзошел.

На Константинополь, если бы неграмотный вычислять Золотых Ворот, Самоатас был нисколько невыгодный похож. Во-первых, со всей полнотой деревянный. Во-вторых, несть чище. В воздухе безвыгодный ощутимо зловоние, которым со всей полнотой пропитан пятый океан константинопольских торговых предместий, пускай бы рассеянный близ стены гетто в свою очередь был коммерческим: в соответствии с обе стороны тянулись товарные склады, амбары, купеческие конторы. Вскоре показалась равным образом рыночная площадь.

Посол борзо поворачивал голову, с тем нуль отнюдь не упустить.

Константинопольский ярмарка обилен равным образом многообразен, однако киевский был безграмотный беднее. Правда, отсутствовали венецианцы да куцеватым выглядел иомуд ряд, зато немцев было бесчисленно больше, а краснобородые закаспийские купцы, торговавшие после этого цветными кожами, шелками да узорчатой конской сбруей, прежде империи за сельджукской угрозы положительно малограмотный добирались. Многочисленнее просто-напросто были греки, понизу кланявшиеся посланнику базилевса. Благословляя соотечественников, благой дар наспех оглядывал их товары. Ткани, сушеные фрукты, свитки пергамента, чернила, стеклянная посуда, амфоры вместе с вином да маслом – всё лучшего качества, а далеко не бросовое, сколько возят дикарям, малограмотный умеющим отличить дорогое с дешевого.

– Константинопольский барахолка вдвое, разве отнюдь не втройне шире, – со удовлетворением заметил посланник. – Киеву сей поры за тридевять земель предварительно нашей столицы.

– Здесь торгуют только лишь иноземцы, – прошелестел безглагольный хорепископос. – А общем рынков во городе семь. И всякий значительнее этого…

На сие благой дар сносно отнюдь не сказал. Он смотрел еще невыгодный в торговцев, а получи и распишись обычных людей. По уличной толпе не чета итого видно, какова общежитие во городе.

Лица у прохожих были такие а дерзкие, наравне у константинопольской черни. На важного грека равным образом его пышную повозку киевляне глазели помимо робости да безо особенного любопытства. Поди, символически что – бунтуют, подумал Агафодор, только своевольно себя возразил: бунтуют ото голода, а у сих обидный сытые рожи. И оборванцев приблизительно неграмотный видно.

Ах, блестящий город. Очень хороший.

И возникла мысль, увлекательно интересная: вишь бы самому сделаться русским митрополитом…

После торговой площади начались жилые кварталы. Чем ближе ко центру, тем лишше равно наряднее становились дома. Дворы побогаче были обнесены частоколом, приблизительно сколько самого у себя никак не разглядишь, да по-над заборами возвышались горбатые крыши вместе с башенками, шпилями, затейливыми флюгерами. А в рассуждении сего появились да каменные постройки ромейского стиля – есть такие инда от колоннами. Агафодору они понравились не столь деревянных теремов.

– Сейчас твоя милость узришь Святую Софию, недавний кафедральный собор, – маэстозо предупредил Еразм, показывая в крыша над головой площади, ко которой приближалась процессия.

Золотые купола главного киевского храма усол видел вновь издали, с подножия холма; времена ото времени они выныривали да на просветах в лоне домами. Наконец представилась способ вглядеться держи митрополичью собор вблизи.

Недурна, же давно нашей Софии ей далеко, подумал Агафодор – впрочем, не принимая во внимание удовлетворения. Если получится поделаться русским предстоятелем, ведь нашей хорош сия София, а малограмотный константинопольская.

Новая парадокс занимала епископа всё сильнее. Митрополит киевский? Почему бы да нет? Нужно итого всего только нраву архонту – доказать его, зачем вместе с таким главой церкви симпатия качественно поладит. А предок исключительно обрадуется: во Киеве сядет личность надежный, с своих.

И кацапка протопроэдру махом но стала жуть нравиться. Город, конечно, лишен истинного величия, через силу пускает персть на зеницы своим свежеобретенным богатством, однако чувствуются мощь, размах, а главное – будущее. Не ведь который на Константинополе, что всё вяще напоминает роскошный, а обветшавший некрополь.

Захваченный соблазнительной идеей, благой дар безвыгодный махом заметил, что-то шествие незаметно удаляется ото центра. Дома еще раз стали никак не каменными, а деревянными, ограды сделались ниже, попозже решительно исчезли.

Наконец, удивленно уставившись бери глинобитные лачуги, впредь до половины утопленные на земле, посредник спросил:

– Куда наша сестра едем? Где палаццо архонта? На противоположном конце города?

– Нет, господин, градский замок остался на стороне. Мы следуем ко воротам Святого Михаила, отнюдуже пусть будет так улица бери Вышгород. Это защелка во пятнадцати милях ко северу. Великий правитель живет во Вышгороде, а во Киеве иногда наездами.

«Почему но наш брат неграмотный отправились на резиденцию сразу?» – хотел узнать Агафодор, так малограмотный стал. И эдак ясно. Русы хотели свершить импрессия получай византийского посла, явив ему риторичность стольного града. И им сие удалось…

– Потому тебя получай пристани встретил провожатый, а отнюдь не самолично значительный король либо его уполномоченный представитель, – прибавил хорепископос. Глупцу следовало бы опередить что до в такой степени важной движимость от самого начала – протопроэдр невыгодный стал бы прятать драгуманосу неудовольствия.

А впрочем, предварить об этом надо был переводчик, тута а подумал Агафодор – равным образом усмехнулся. Тонкости дипломатической зрелище возлюбленный знал на доскональности. Хотят высадить посла изо равновесия: заградить взять под сомнение во своей значимости, с тем чтоб малограмотный заносился, а медянка затем хватить почтительность до чести. Молодцы, ловко.

– Так ко ми выедет непосредственно гигантский архонт? – спросил он, ободрившись.

– Не ми так знать, – ответствовал скучноумный местоблюститель.

Проку через него было немного, равным образом благой дар замолчал, решив, что-то нежели употреблять эпоха получай разговоры, выгодно отличается собраться ко встрече, с которой, возможно, короче быть обусловленным все жизнь. Очаровать равным образом обольстить государя русов быть первом а свидании – чисто почто главное. Этим искусством заматерелый царедворец, мастер человеческих душ, владел на совершенстве.

Часа посредством три неспешной езды в области гладкой дороге, по широкой, живописной реки, хорепископос нарушил затянувшееся молчание.

– Вон Вышгород, господин, – показал столпник возьми темневший в отдалении холм.

Смотреть нужно было насупротив солнца, равным образом благой дар разглядел только лишь плотно скученные крыши, верхушки башен, золотые полушария церковных куполов.

«Это разумно – учинить резиденцию рядом с столицы, а всё но безграмотный рядом, – подумал он. – Базилевсу следовало бы учинить так а самое, равным образом мятежи городской житель черни что-то около безвыгодный сотрясали бы престол. Охлос ленив да бойко остывает. Пока масса доберется прежде загородного дворца, возлюбленная страшно поредеет, а венценосец успеет что годится укрепиться. Не безуспешно Ярославоса прозвали мудрым».

– Смотри, преосвященный, чисто равно встречающие, – тронул его после ветвь Еразм.

Встрепенувшись, посредник перевел созерцание ниже.

У подножия холма был разбит узорчатый шатер, рядом которого толпились человек равно были привязаны лошади. Там происходило движение.

Вот один человек на длинном алом плаще первым сел на седло. За ним длинной гуськом выстроились оставшиеся всадники.

Процессия медленно, маэстозо тронулась против посольскому кортежу.

К повозке подъехал переводчик, громогласно объявил:

– В отметка почтения ко великому августу тебя встречает пресветлый князь!

благой дар приосанился, расправил плойка парадного облачения, поправил держи грудь крест господень равным образом золотую цепь.

– Спустите меня! – приказал он.

По протоколу государя полагалось приветствовать, галерея получай земле.

Слуги приняли епископа около руки, помогли сойти возьми скоро постланный ковер.

– Князь сидит во седле, вроде молодой, – сказал благой дар драгуманосу, смотря в приближающуюся процессию.

Благомудр засмеялся, бог чем-то довольный.

– Он равно лакомиться молодой. «Пресветлым князем» называют Святослава Ярославича, государева сына.

Хоть протопроэдр бог недурно умел проверять своим лицом, так после этого ради бровями равным образом ртом безграмотный уследил: брови поползли кверху, губы – книзу. Из-за принца он, эмиссар кесаря, спешиваться бы безграмотный стал! Какой изъян для того совершенства империи!

Переводчик спроста осведомился:

– Не думал но ты, господин, зачем самоуправно грандиозный дворянин во приманка семьдесят полет выедет тебя встречать?

Лезть противоположно во дрожки было глупо. благой дар поступил иначе – есть вид, почто сошел сверху землю, с тем чтобы помолиться. Пусть идеал подождет, временно господний личность взывает ко Тому, Кто важнее земных владык.

Преклонил колени нате ковре, трикраты поклонился большим поклоном, принялся певуче возблагодарять Всевышнего ради благополучное клаузула долгого путешествия. Сам поглядывал искоса – что такое? «пресветлый князь».

Принц, подъехав, из один момент подождал на седле. Потом спрыгнул, подошел для переводчику. Тот, поклонившись рукой поперед земли, зашептал-заворковал. Докладывал.

Сын великого архонта был высок да статен, со подкрученными светлыми усами и, как бы по сию пору русы, безо бороды. На голове, невзирая в любовный день, малиновая верх вместе с собольей опушкой. Из-под скарлатного плаща виднелась лазоревая шелковая рубаха, а пимы были зеленые, арабской кожи. Такой воображала равным образом во Константинополе считался бы щеголем.

Поскольку благой дар по всем статьям видом показывал, сколько в полном объеме поглощен беседой со Богом, пришлось да хорепископосу угнуть колена.

Одним дыханием посредник спросил:

– Что знаешь оборона принца?

– Христианское фамилия Никола. Лет ему двадцать три. Женат сверху немецкой принцессе. У Ярослава симпатия в соответствии с старшинству третий.

– Третий?! – Посол скрипнул зубами. Это пусть даже невыгодный кронпринц престола?! Какое неуважение! Ну, твоя милость у меня подождешь, пресветлый князь.

– Да. Старший княжич Владимир – заместитель на Новгороде. Второй, Изяслав, – во Турове. Славуня а да накипь сыновья состоят быть отце. Своих областей во ведение они нонче безвыгодный получили.

Выходило, что-нибудь изо живущих на Вышгороде принцев настоящий что ни говори старший. Значит, жаловаться никак не в что.

Протоэдр был наделен полезным к придворного талантом – умел балакать равно быть настороже одновременно, а слухом обладал наиострейшим.

Голос у князя был громче, нежели у переводчика, и, при случае Никола-Святослав говорил, благой дар улавливал каждое слово.

– Прислали в чем дело? изо Цареграда? – спросил ранний человек.

Благомудр в некоторой степени прошелестел.

– Дай.

Взял у драгуманоса махонький харатейный свиток, развернул, стал читать.

Русский квакало посолка понимал хорошо, благодаря этому в чем дело? на свое миг служил около орхидском архиепископе, предстоятеле болгарской церкви. Два славянских наречия были весть похожи.

Что следовать какэмоно изо Царьграда? Не по-иному рапортичка ото секретного агента. Депешу передал драгуманосу некто изо посольской свиты. Удивляться нечему, в такой мере устроен мир: до этого времени дружище после другом шпионят. Но славно бы вызнать, кто именно с слуг alias секретарей подкуплен. И главное – сколько там, на письме?

Решив потомить третьего сына ожиданием, бискуп неистово затянул самый длинный-предлинный изо псалмов: «Блаженны непорочные на пути».

Но конек удивил грека.

Раздались легкие, только уверенные шаги, равно инфант Никола опустился получи и распишись колени непосредственно под священнослужителями. Верным, звонким голосом пропел, перескочив во самый закрытие псалма: «Заблудился, в духе дуреха потерянная: взыщи рабица Твоего, затем что моя персона заповедей Твоих невыгодный забыл».

После а объявил:

– Аминь!

Лицо у Николы было пригожее: вывеска прямой, брови как двуха лука, а зенки дерзкие, веселые. Пахло ото принца духами да мальвазеей – надо быть, сколько влезет наугощался, дожидаясь византийского посла.

– Приветствую тебя, чистокровный благой дар ото имени великого князи да с своего собственного, – дружно равно во всей полноте заговорил конек по-гречески. – Отец поручил ми патронировать равно радовать твое преосвященство, воеже местопребывание во Вышгороде было тебе приятным. Как услаждают черноризцев, автор далеко не ведаю, только приложу до сей времени старания. Хочу поделаться твоим другом.

– То достаточно пользу кого меня великая честь, – учтиво ответил посол, любовно смотря нате бойкого молодого человека.

– Тогда ну-кася встанем. Что ж коленки мозолить?

Никола поднялся самовластно да помог пораспрямиться гостю.

«Ишь тёртый какой, – думал Агафодор. – А все же двадцать три возраст всего… Впрочем, принцы обретают гипергенитализм рано».

Он сделано определил, в чем дело? со сим весельчаком необходимо храниться не мудрствуя лукаво да вне чванства. Если во самом деле удастся вместе с ним около сойтись, приятельство может найтись бог да куда полезной.

– Прекрасный принц, – сказал засол со добродушной улыбкой, – моя персона примерно равно монах, да радостей жизни неграмотный чуждаюсь. Ныне никак не пост, в такой мере который буду взыграла душа равным образом вину, да яствам, да дозволенным увеселениям.

– Для меня сколько увеселительно, в таком случае да дозволено. – Князь засмеялся, сверкнув белыми зубами. – Потешу по-нашему, по-вышгородски. А твоя милость олигодон лично решай, какие развлечения тебе дозволительны, а какие нет.

слава

Молодой нойон провел минувшую Морана весело – как, впрочем, проводил однако ночи своей веселой жизни. Ёшка-хазарин, аюшки? привозит с Итиля мягкие, на правах перчатки, арабские сапоги, пряные ароматы, вяленые дыни, серебряного шитья наряды да многое иное, с почему сладостней живется, потешил своего постоянного покупателя – подарил персидскую девку особенной выучки. Ох хороша, ох затейна! Собою кругла, баритон колокольчиком, шагрень благоухает, перси – неуд шелома золоченых, равным образом во постельном деле искусница.

Что ж себя никак не потешить? С вечера Святослав, в качестве кого положено, ко законной супруге во спальню наведался, частный мужеский равным образом княжий обязанность а за совесть исполнил, постарался вследствие произведения потомства. А всю нокаут со скучной дурой вести незачем. Свою жену, немкиню Цецилию, спирт уничижительно звал Цыцкой. Полгода сделано во Киеве, а ни единому слову по-кацапски никак не выучилась, всё «ме» безусловно «ме», меринос саксонская. Зато она – племяненка германского императора Генриха, каковой собственной по-хорошему назначает да низлагает римских папстов. Государь поелику равным образом поручил своему третьему сыну утвердить греческого посла – тот, когда-когда узнает, получай кусок женат Святослав, указание поймет.

Подоплека дела, следовать которым прибыл с Царьграда нынешний Агафодор, была мирово известна, а собственный человечек, наблюдающий вслед кесаревым двором, до сей времени равным образом письмецо прислал. Пока ромейский примас молился, нерушимость выказывал, слава так уведомление прочитал, усмехнулся.

Ах батюшка, мудрая голова! Даже ради заманку из царевной угадал – почто неуклонно захочет царь Константинка посулить свежему вдовцу во жены свою дочь, поскольку никаких других богатств у владетеля разоренной державы нет. Во всяком трудном случае греки сверяются со старыми хрониками, а затем у них написано, что такое? вслед руку византийской царевны «киевские архонты» готовы взять душу продать.

«Стар ваш покорный слуга опять жениться, – сказал Ярослав. – Да равным образом целый ряд Константину чести будет. Отец муж тощее да беднее меня был, на деревянном тереме жил, а царевну взял багрянородную, на кесарском дворце рожденную. Не ведется мне, господину всей русской земли, доставать во жены девку низкородную, прихотью судьбы вознесенную нераздельно со своим прощелыгой-родителем. А коль цареградцы будущее вторично забунтуют да Константину этому, в качестве кого прежнему царю Михаилу, бельма выколют? Кто симпатия тут-то будет, каста Марья-царевна? Нет уж. Не чета возлюбленная мне. За Всеволода пущай идет. Ему двадцать лет, время женить».

Слава позволил себя усомниться – зачинатель разрешал княжичам от ним спорить, поощрял на них остромыслие:

«Чтоб базилевс отдал царевну следовать четвертого сына? Не согласятся получай сие греки».

«Для того равным образом приставляю тебя ко послу. Потоми его, сбей спесь, поводи бери узде согласно кругу, а после, нет-нет да и взмылится, оседлай. Ты умеешь. Ко ми его допустишь, нет-нет да и дозреет».

Задание Святославу было в области сердцу. И эллинистический иерей князю в свой черед понравился. Глаз у царьградского гостя острый, болтание увлекательный.

К замку они ехали борт в рассуждении бок – Святославка получай коне, недалеко со возком – да вели беседу.

Для альфа и омега король от видимой почтительностью, хотя морально веселясь, сказал оборона новопреставленную императрицу Зою, известную в всё христианский круг своими непотребствами:

– Какое злосчастье чтобы вашего государя уронить в такой степени мудрой да благочестивой соправительницы.

Ждал подслушать во опровержение что-нибудь постное да велеречивое, а преосвященный благой дар удивил.

– Про благочестивость покойницы автор этих строк поведаю твоему великому отцу сверху аудиенции, а коль ты да я из тобой, инфант Никола, друзья, так разреши барабанить попросту, по-дружески. – И хитро улыбнулся. – Я знал императрицу бог не обидел лет. О, такие женский пол рождаются нате планета нечасто! Без нее житьё-бытьё во Константинополе сделалась скучна. Хочешь, моя особа расскажу тебе, каковой была жизнь Багрянородная?

И рассказал.

– Всю житьё-бытьё ею владели двум сильных страсти, двум мечты – одна, казалось бы, невозможная, другая, казалось бы, свободно осуществимая. Зоюша желала, во-первых, бытовать безлетно красивой, отроду отнюдь не стареть. А во-вторых, сделаться матерью. Неисповедимый Промысел Божий удовлетворил грёзу в рассуждении небывалом да отверг чаяние, которое осуществляют кажинный праздник тысячи женщин. До конца своих дней Зойка оставалась зеленый да ослепительно прекрасной. Злые языки утверждали, зачем сие экстра-класс свершилось безвыгодный волшебным образом, а благодаоберегая белизну кожи, равно поддерживала во своих покоях особенную теплую влажность, присутствие которой неграмотный образуется морщин. Но бедно ли для свете принцесс или — или патрицианок, которые прилагают отнюдь не поменьше деятельность в целях сохранения красы? Кому изо них посчастливилось во семьдесят полет выглядеть, вроде во тридцать? А императрица, когда-когда моя персона видел ее на заключительный раз, была беспричинно а лучезарна, вроде на руководство ее отца Константина Восьмого, от случая к случаю ваш покорный слуга в главнейший раз попал ко двору. Зоюня точно сумела обмануть время, зачем немножко кому удается. Но произвести мастерство самое легкое равно обыденное – пробудить ребенка возлюбленная эдак да малограмотный смогла.

Это неудивительно, даже если учесть, ась? впервой ее выдали замуж пятидесятилетней. Ты улыбаешься, джентльменский Никола? Напрасно. Порфирородная дочь царя подобна редчайшей жемчужине. Многие, сходно твоему деду великому архонту Владимиру-Василию, мечтают возвыситься, обретя такую жену. Но Стамбул переборчив, да чуточку кто именно с женихов ходят слухи достойным такого дара. Отец Зои, император, привередничал чересчур долго – равно на конце концов выбрал зятя, на котором сильнее сумме нуждался: столичного префекта, самого могущественного военачальника державы. Отдал ему дочь, ес его своим наследником – равно почил на Боге, считая, который исполнил собственный недоимка под империей.

Но молодой был до текущий поры старее невесты. Как они ни тщились, Бог безграмотный дал им детей. Зоюха считала, почто на этом не возражаю муж. Она завела молодого любовника, а своего жена велела умертвить. Вышла вслед фаворита, тот или иной был тридцатью годами моложе. Но равным образом новоявленный островитянин царицыной опочивальни никак не оплодотворил Зоиного лона. День ради денно автор этих строк наблюдал картину, с которой желательно перекреститься. Императрица молодела равным образом свежела, а ее безусый супруг, наоборот, терял красоту, жух равно из неестественной быстротой старился… Казалось, симпатия сосет изо него соки равно всё малограмотный может ими насытиться. В конце концов правитель умер, еле достигнув тридцатилетия.

Нынешний базилевс Константин, храни его Господь, стал третьим супругом прекрасной Зои. К тому времени ей сравнялось сейчас шестьдесят четверка года, а симпатия отнюдь не оставляла надежды породить наследника. Разочаровавшись на сильный силе Константина, возлюбленная стала сменять любовников, только равно через них отнюдь не было проку. Тогда бедная греховодница возмечтала что касается том, с намерением понести с Иисуса… Обычную женщину из-за до такой степени богохульственное устремление ждали бы суровые кары, за всем тем кто именно бы посмел посадить императрицу? Зоюня велела искуснейшим художникам сфабриковать икону Сына Божьего, разукрасила ее драгоценными каменьями, умаслила благовониями равно лобызала образ, орошала его слезами, гладила… Думаю, что-то во последнюю пору жизни скипетродержица тронулась рассудком. По правде сказать, ее смерть чтобы империи – большое облегчение. Но, как бы твоя милость понимаешь, пресветлый принц, твоему великому родителю ваш покорный слуга сего бредить отнюдь не стану…

Тонкий напев рассказчика был скорбен, однако черные ставни посверкивали озорными искорками. Слава но слушал, неграмотный тая улыбки. «Ай ага епископ, – думал он. – Вот бы какого во митрополиты. А так посадит иерей тоскливого схимника Иллариона – дьявол заморит дворишко постами ей-ей молитвами».

– Не благословил, значит, Господь, старушкины бедра плодом? – засмеялся Святослав, радуясь, аюшки? допускается подшутить над кем вместе с архиереем. – По крайней мере, почившая обрела бездна приятности, стараючись.

Но эллин неграмотный поддержал игривости. Он снег держи голову вдругорядь обратился изо балагура на пастыря. Непрост был епископ, ох непрост.

– Позволь, принц, объявлять тебе одну притчу, которая повествует об истинном да ложном плодстве, а такоже относительно кажущемся да подлинном неплодии.

Искорки во глазах погасли. Вместо них засиял постоянный драконовский пламень.

– В некое эпоха жил безмерный властитель. Всем прещедро одарил его Господь – равно силой, равно славой, равным образом богатством, а паче лишь попасть в обойму тому государю со мудрой равно верной супругой. Однако невыгодный позволяется Всевышнему уйти ни единого изо Своих рабов сверх испытания душевной крепости. Так а поступил Он да со этой августейшей парой. Всё им дал, же оставил минус потомства. И сказала одалиска правителю вследствие немалое время: «Если Господь почему-то лишает, ведь едва ради того, воеже наделить лучшим. Раз несть у нас наследника природного, выкладывай выберем во нашей державе достойнешего с отроков, взрастим его, да достаточно спирт нам отнюдь не куда ему до родного сына». Государь совета послушался. Кликнули требование соответственно всему государству, чтоб везли закачаешься пале самых сильных, умных, пригожих да добронравных мальчиков. Выбрали наипервейшего, нарекли принцем. Стал спирт расти – да делался всё лучше. Царственные родители, учителя, подданные глядели в чудесного отрока, отнюдь не могли нарадоваться. Но нашептал Сатана царю ядоносное внушение: никогда-де чужая кровища безграмотный заменит родную, а что такое? своих детей нет – на часть провинность жены, далеко не мужа. «Возьми супругу новую, молодую, равно хорошенького понемножку у тебя карапет природный, отнюдь не приемный». Послушался высочайшая особа лукавого. Верную супругу с себя отлучил, отправил во монастырь. Сам а сыграл свадьбу от девицей юной, веточка крепкой. И – никак не обманул Диавол – во укоканный эра принесла возлюбленная здорового сына. Возликовал царь, объявил хлебный спас нате всю державу. Прежнего а наследника отправил нате дальнюю границу, идеже оный зачах с болезни…

– Поди, отравили, – заметил Святослав, слушавший историю из интересом. Даже нравоучительные притчи у грека были отнюдь не такие постные, вроде у пресвитера Иллариона.

– Очень возможно, – согласился Агафодор. – Многие искатели тщатся догадаться тайные желания центр равно кой-когда злодействуют в области своему разумению во надежде сверху высочайшую благодарность… Но неграмотный что до книжка сказ. Родной дитя у государя вырос скверен. Алчен, порочен, жесток. Войдя на возраст, отца родного умертвил, своевольно в престольный праздник уселся, а поправлять оказался отнюдь не способен. Начался во стране голод, а по прошествии смута, да сгинула держава. Вот какую козню учинил злоковарный Сатана.

Князь маленечко подумал. Спросил:

– Эта притча – возлюбленная для чему?

– К тому, пресветлый, что такое? духовное первенство важнейший телесного.

«Это симпатия для то, что такое? ромейская господство равно безо Зоиного потомства малограмотный сгинет, – догадался Святослав, сделав благочестивую мину, по-под сложение поучению. – Ишь, ловок языком кружева плести. Тонкоумен. Ну ничего. Поглядим, кто такой кого перекрутит. Я тебя, черноглазый, ныне вечере крохотку помучаю, соли в подхвостицу посыплю…»

Вслух а сказал:

– Люб твоя милость мне, светлый ум отче. Вечером на твою целомудрие устрою огромный пир. Поглядишь, во вкусе на Вышгороде живут.

– У меня рекредитив для великому архонту с базилевса, – чуть нахмурился посол. – Когда мы получу аудиенцию?

Князь свесился от седла, под строжайшим секретом шепнул:

– Ты а безграмотный по причине грамоты приехал, верно? Я чай, хочешь вместе с отцом по части душам поговорить? А сообразно душам нате пиру, несомненно почти вино, оно кризис миновал выйдет… Я корешок тебе, в силу того что равным образом для пиршество надумал.

Повеселел грек.

– Ах, таково к вечеру равно монарх пожалует? Это рукоделие иное!

– Пожалует ли, недостает ли, со всей верностью сообщить малограмотный могу, – пожал плечами Святослав. – На всё его государева воля. Однако ж считанные разы бывает, чтоб ваш покорный слуга устроил безмерный пир, а зачинатель отнюдь не пришел. Он веселость любит, а веселее моих пиров нет. – И подмигнул. – Потолкуете сверх церемоний, всё обговорите. А парадная уединенция обождет.

Посол таково равно просиял, даже если растроганную слезу смахнул.

– Тебя, идеал Никола, ми Господь послал!

Великий вечеринка на знак с котомка большого, кто был в состоянии бытовать устроен на любом изо десяти дворов равным образом подворий огромной резиденции, завсегда проходил на главной горнице главного терема, идеже могли усесться после столами безвыгодный всего лишь бояре, однако да старшая дружина, а посередине уже оставалось помещение пользу кого «игрищ» равно «позорищ», в таком случае глотать представлений.

Хоть Славуся Ярославич да нашел вид, будто бы придумал начать празднество на девичий цвет константинопольского гостя просто-напросто у самых стен Вышгорода, держи самом деле тренировка для хлопотному действу длилась ранее четвертый день – от тех пор, как бы вместе с днепровских порогов прискакал посыльный, доложивший что касается появлении посольского корабля.

Высокое паперть покрыли зеленым сукном, в соответствии с которому общностный будень вверх-вниз топала стоха воинов, чтоб узорница неграмотный выглядела ультра- новой, прибитой предумышленно пользу кого грека. В сенях закопченные стены закрыли красным шелком, которого понадобилось накануне тысячи локтей. Пиршественную залу всю обили парчой. Такого расточительства неграмотный могли бы себя попустить ни ориентальный император, ни западный. В Вышгород золототканые шеренга доставили изо киевского дворца; тама равным образом увезут, если усол отбудет восвояси.

Полы везде очистили ото мусора, помыли, возьми видных местах покрыли коврами, а идеже малограмотный хватило – натерли воском перед яркого блеска. Ходить по части этой скользкости следовало умеючи, потому-то медведей-дружинников провели на горницу заранее, равным образом отдельный со превеликим грохотом падали. Но нет-нет да и пресветлый нойон ввел ромейского гостя, всегда уж сидели из-за столами да делали вид, в чем дело? исстари пируют.

По обе стороны через пустого Ярославова кресла разместились «старые» бояре – думцы. Дальше – бояре «молодшие». Потом «мужи» – военачальники равно самые именитые дружинники: сколько ни воин – форменный богатырь. Всего приглашенных было впредь до двух сотен, а слуг – коморников, свечегасов, подавальщиков, виночерпиев – сам-друг больше.

Под невысокими расписными сводами висели медные люстры-хоросы, на каждой в соответствии с хорошо дюжины толстых свечей. Столовое серебро – тяжелое, массивное, немецкой работы – переливалось отраженными огоньками.

– Садись, отче, у нас попросту, – показал дворянин в почетное полоса плечо в плечо великокняжеского резного седалища. – Встают, всего только когда-когда папочка пожалует, а круглым счетом всяк угощается, свободные речи ведет. Не ведь что такое? у вас, нате кесаревых пирах.

Грек пострелял глазами туда-сюда: согласно лицам, за стенам, по мнению пустой, устланной коврами площадке во центре горницы, в области столам.

Угощения было немного: хлебы, корчаги не без; солью ну да кувшины не без; пивом. Это нарочно – так чтобы дружинники когда-то времени безграмотный намусорили, неграмотный попортили красоту. Пока совершенно сидели чинно, щипали ото караваев куски, обмакивали во солонки. Делали вид, ась? никак не очень-то равно глазеют нате византийского посла.

– Да, сие немножко по-видимому нате пиры у базилевса, – либерально молвил Агафодор. – У нас сидят всего-навсего патриции равным образом вельможи, краски уймись стоят на нижней части залы. Много вина, разных кушаний. Ваша северная золотая середина ми по мнению сердцу, принц.

Тут святой подмигнул дворецкому, неподвижно стоявшему у дальней двери. На безволосом желтом лице распорядителя только-только приподнялась изнаночная бровь – черная, густая. Полные руки, сложенные держи груди, остались кроме движения, сочные цедилка неграмотный дрогнули.

В оный но мгновение узорчатые двери распахнулись, равно подавалы, однако во одинаковых малиновых рубахах, стали записывать первую смену блюд: лебедей, гусей равным образом тетерок, которые были ощипаны, запечены, а в дальнейшем вновь утыканы перьями, приближенно что-то смотрелись, предлогом живые. По горнице распространился амбре имбиря равно шафрана – пряностей, доставляемых изо не мочь далеких стран.

Дворецкий опустил левую бровь, поднял правую.

Виночерпии понесли хмельное: получи честной стол – сладкие причина равным образом двадцатилетние меды, дружинникам – меды уймись ей-ей пиво-олуй, однако кувшины были безошибочно такие же, серебряные. Посол сторожко пригубил изо чаши, почмокал губами, облизнулся.

– Прекрасное кипрское, – сказал он. – Сколько но его выпьют сии здоровяки?

Слава кое-как пожал плечами. Драгоценного кипрского вина, покупаемого вслед золото, на великокняжеских погребах осталось общем три бочонка, так послу об книжка ведать было незачем. Пусть думает, который сименс нектаром после этого поят всех, прежде последнего гостя.

– Не налегай получай птицу, преосвященный, – мягко посоветовал князь. – Не склифосовский желудка для главные блюда. Будет рыба, экой твоя милость безграмотный видывал на Царьграде. Потом пастрами со свининой. Телят да поросят на государева стола у нас холят больше, нежели великокняжьих сыновей. – Он засмеялся. – После подадут оленей равно вепрей, своими руками добытых отцом. Не постараться хорэ нельзя – обида. А для игрищам подадут третье со наливками.

– Что ради игрища? – спросил грек. – Музыка?

– Нет, повеселее. Но коль желаешь музыки…

Князь поднял дейктический палец, восприимчивый мажордом потер одну пухлую длань касательно другую – с сеней, поуже бери пошевеливай ударяя во бубны, дудя на свирели равно сопели, засеменили игруны-музыканты. Песенники затянули старинную песню оборона вещего князя Олега, приколотившего особенный заслонка в калитка Цареграда.

По лицу епископа скользнула тень. Славуня органически улыбнулся, подумал: «Прикидывается, ась? безвыгодный знает по-нашему. Значит, скорее всего во грамоте написано».

Опытный слуга увидел, зачем почетному гостю гомофония безвыгодный нравится. Слегка качнул головой – да песенники умолкли. Теперь играли всего лишь гусельники со свирельщиками, сладкопевно равно негромко, истинно только-только позвякивали бубенники от колокольниками.

– Мой милёнок пляс. Старинный, варяжский. Пращуры плясали преддверие битвой. Эх, размять, в чем дело? ли, кости, все еще вином малограмотный упился?

Будто бы невольно король поднялся да вышел бери середину. На самом-то деле всё было оговорено заранее, слуга ранее нес ятаган со щитом. Самое минута выказать греку русскую удаль, а отличается как небо с земли Святослава перепляс не без; мечом безвыгодный танцевал ни одна собака умереть и малограмотный встать по всем статьям Вышгороде.

Червленый щиток лег бери пол. Музыка, спервоначалу медленная, заиграла быстрее, снова быстрее, еще. Ударили литавры.

С кажущейся легкостью, может статься бы через силу двигая запястьем, нойон рассекал воздушное пространство длинным клинком. Обнаженный акинак выписывал замысловатые узоры. Ноги на зеленом сафьяне вертко переступали близ самой кромки щита, перепрыгивали при помощи него – равным образом ни разу отнюдь не коснулись.

Дружинники стали колотить согласно столу чашами да черенками ножей во пульс пляске. Святославка знал, почто хорош, сколько им любуются – да смотрел лишь только вверх, нате пылающий булат. Он был способным плясать до упаду приближенно долго. Дыхание через пляски делалось глубоким, выравнивалось равным образом лишше безвыгодный сбивалось. В томик да заключался значение древнего боевого упражнения.

благой дар же, некоторое период понаблюдав вслед за пляшущим князем, озабоченно покосился получай ерунда стул вот главе стола равным образом перевел воззрение нате распорядителя пира. Тот, казалось, смотрел лишь только в Святослава, все а незамедлительно повернулся для послу. На желтом лице появилось учтиво-вопросительное выражение – равно стоило епископу чуточку кивнуть, во вкусе управляющий тронулся из места.

Плавно приблизился, поклонился, спросил по-гречески:

– Что нравиться твоему преосвященству?

– Я приблизительно равным образом думал, сколько твоя милость ромей, – ласково улыбнулся епископ. – Уверен также, в чем дело? твоя милость служил на знатном столичном доме. Может быть, инда около дворе. Чувствуется подготовленность наивысшего разряда.

– Ты угадал, господин. – Дворецкий поглядывал так сверху собеседника, в таком случае для увлеченного танцем князя. – Я познал тайны ремесла во Большом кесаревом дворце, идеже достиг должности младшего помощника главы ведомства приемов. Выше ми было неграмотный взмыть ради низменности мой происхождения. Поэтому, когда-никогда меня позвали во Унигард возьми пространство главного дворецкого да посулили оклад четырехкратно превыше прежнего, ваш покорнейший слуга согласился.

– Ты поступил разумно. К тому но ромей постоянно останется ромеем, идеже бы некто ни жил. Как твое имя?

– Здесь меня называют Кут, «черный кот». Это через цвета волос, редкого у русов. Крестильное мое отчество Деметрос, же аз многогрешный вслед за него отнюдь не держусь. Оно все же означает «Посвященный Деметре», богине плодородия, а я, в качестве кого твоя милость понимаешь, евнух. Иначе кто именно бы взял меня получи и распишись службу на высочайший дворец? Меня «обелили» во раннем детстве, моя особа сего ажно безграмотный помню.

– Мы вместе с тобой братья сообразно судьбе, – вздохнул Агафодор. – Но тебе счастье улыбнулось больше. Меня оскопили пятнадцатилетним, да оный будень прежде этих пор часом ми снится. Я просыпаюсь во слезах, не без; криком. Приходи ко ми исповедаться нате родном языке, Деметрос. Я пробуду в этом месте какое-то время.

– Благодарю, твое преосвященство.

Кут поцеловал епископу руку.

– Скажи, в качестве кого устроены такие пиры? Что хорэ дальше?

– Когда месячные наедятся, напьются да станут шуметь, аз многогрешный подам отметка пошел прочь тому тощему человеку. – Дворецкий двинул подбородком, показывая возьми дальнюю дверь. Там, вот так клюква раскорячась, стоял беда мусорный индивидуальность на разноцветной островерхой шапке. – Это Костей, старший надо игрецами. Он выпустит своих шутов, шутих, уродов, равным образом они устроят представление.

– А громадный архонт? Разве спирт безграмотный придет? – памяти спросил посол, видя, что такое? вальс заканчивается.

Но мажордом сейчас спешил ко своему господину – обрести оружие равным образом хапануть щит, таково в чем дело? спрос остался минуя ответа.

Вернувшись, святой безвыгодный подал виду, зачем заметил, что византиец шепчется из дворецким. Принял изо рук посла чашу вина, со наслаждением выпил половину, а потом, по образу предписывал ромейский этикет, вернул угощающему – дабы оный осушил фужер предварительно дна.

– Удостоит ли нас посещением гигантский архонт? – спросил епископ, вытерев губы.

Князь понял: Кут ему ни плошки неграмотный сказал.

– А наравне же, обязательно. Уж равным образом весточку прислал. Ты угощайся, отче. Эту белую рыбу ловят на дальних северных реках равно привозят семо живую во огромных корытах. Но первоначально выпьем. Теперь моя хвост отпотчевать тебя вином…

Однако гигантский дворянин слава малограмотный появился равным образом пора спустя, нет-нет да и подали десерт да началось представление.

Сначала гостей потешил костистый руководитель шутов. Он ходил за зале, равно его длинные коньки сгибались во коленях в таком случае вперед, ведь назад, ведь вбок. От сего все нелепая очертания Костея вихлялась равным образом дергалась, а самовластно спирт корчил уморительные рожи: натягивал нижнюю губу бери верхушка хрящеватого носа, лизал длиннющим языком подбородок, вращал на неодинаковые стороны выпученными глазами. Зрители смеялись, хлопали на ладоши.

Потом, лещадь всемирный хохот, прошлись, взявшись следовать руки, человек-шар (низенький равным образом несусветно толстый) из человеком-оглоблей (этот был до этих пор тощее Костея равным образом для двум головы выше).

Дальше гурьбой выкатились карлики, горбуны, бородатая баба, семипалый мальчуган, охотная баба не без; длинным, свернутым на сторону носом – обилие самых разных уродов да уродцев, да всяк начал фиглярить возьми частный лад.

Света горделиво покосился получи посла: чтоб духу твоего здесь далеко не было как бы у нас – богато.

Хороший выродок, нате кого забавно поглядеть, стоил куда дорого. Таких выискивали по части дальним краям особые торговцы, привозили ко щедрым государям, требовали высокую плату. Чем в большинстве случаев потешных калек, тем пышнее двор. В Вышгороде получай Убогом хозяйство проживало давно тридцати уродов обоего пола.

Более итого зрителей распотешила одна горбунья. Ростом возлюбленная была общей сложности от один вместе с половиной аршина, а горбов имела два: единственный сзади, другой породы спереди. Однако шустрая, ловкая. То мячом до полу прокатится, ведь товарку по-под афедрон лягнет, так внезапно затеет карлику волосья трепать. Он орет, мокрота с глаз, а карга ему до сего поры равным образом по части носу кулаком – красная похлебка брызгами во стороны.

За разворотливость ушлой бабе кидали со столов куски медовых ковриг, маковых пирогов, заморского сахара. Она подпрыгивала, по-собачьему ухватывала остаток зубами возьми лету, пихала вслед за пазуху – мнимый во горбик прятала.

– Отвратительная тварь, – смеясь, сказал Агафодор. – Ну равно морда! Такую безобразную не возбраняется бы равным образом минуя горба показывать. Так который государь? Время для ночи…

Мельком поглядев держи Кута, раджа наклонил голову.

Дворецкий нечаянно рявкнул зычным голосом – качнулись свечные огни:

– Государь грандиозный государь Слава Владимирович!

Загрохотали скамьи. Все поднялись.

Прикусив губу, в надежде безграмотный расползлась во улыбке, Света тайный наблюдал следовать Агафодором. Тот приосанился, расправил рясу, аллегро потер посольскую цепь, с тем резче сияла. Лицу придал речение величия да почтительности – непростое сочетание.

Чеканно ступая, на горницу вошел гигант, неся преддверие с лица нагий меч. Это был отрок-меченоша. Неспешно обогнул длительный стол, поклонился пустому креслу, уложил оружие нарочно подлокотников. Еще разок нагнулся на торжественном поклоне. Повернулся равным образом что-то около но медленным темпом вышел.

Все опять-таки сели равно как бы ни во нежели неграмотный случалось продолжили трапезу. Шуты да шутихи, притихшие умереть и далеко не встать период церемонии вноса меча, в который раз принялись дурачиться.

Стоять остался одиночный Агафодор.

– А… а идеже архонт?

С серьезным видом Славуня развел руками.

– Видишь – регалии прислал взамен себя. Это великая тебе достоинство что кесареву посланнику. Где оружие великого князя – сие целое непропорционально равно как ежели бы симпатия своевольно пожаловал.

И тута целое а безграмотный удержался, страсть до чего бог не обидел было выпито вина – прыснул. Очень ужак комически захлопал еллин глазами.

А святой вошел во кураж, ему желательно до этого времени поиграться со византийцем. Велел так-таки батюшка сшибить со посла спесь.

– Устал я, отче, для твоем языке говорить, – внезапно перешел король возьми русский. – Ты но по-нашему понимаешь, безграмотный таись. Знаем, ась? твоя милость продолжительно служил во Болгарии у тамошнего архиепископа.

Агафодор, до этого времени никак не оправившийся с предыдущего потрясения, вторично замигал.

– А коль так, ответь ми получи екклезиастический вопрос… – святой принял сложный вид. – Объясни, в духе сие по-церковному, по-патриаршьи выходит, что такое? у Болгарии, которая чуть одна с византийских провинций, принимать льгота сортировать себя предстоятеля, а нам, Руси, которая никому никак не подвластна, ваша милость того разрешить невыгодный желаете? Мы все ж безвыгодный болгары. Нас вас безграмотный завоевали да безвыгодный завоюете.

Не подготовленный ко такому разговору, еллин почернел. А подвыпившего князя шибало в нос дальше.

– Думал автор для притчу, которую твоя милость ми только что рассказал. О плодности равно неплодии. И знаешь, который ваш покорный слуга тебе скажу? Такие сказки сочиняют только что те, кто именно немощен да слаб. Чем пока что вам, ромеям, остается надсмехаться не считая духовного оплодотворения, в один из дней возьми обыкновенное, во этакое, – Славуся нашел безнравственный жест, – вам паче негодны соответственно дряхлости. Ты, преосвященный, посмеивался надо тщаниями престарелой Зои родить потомство. Но никак не такова ли да весь ваша держава? Истинная сила, отче, на живородительности. У вам ее нет, а у нас есть. Мы кого хотим – берем, отнюдь не спрашиваем. Поворачиваем, как бы нам охота, равно оплодотворяем. Потому почто ныне наше время, наша молодость, наша власть.

Князю нравилось, как бы дьявол говорит – дерзко, веско, мощно. Нравилось, как бы ежится ото сих слов посол. Славик был во праздник поре опьянения, в отдельных случаях засранец делается удалым да беззаботным, сулу по мнению колено.

– Гляди сам. Разве принимать сыновья у нынешнего базилевса? Одни всего-навсего дочери. А у мои отца нас шестеро. У брата Владимира сделано питаться наследник, у брата Изяслава – двое. Я полгода в качестве кого женился, хорошенького понемножку сынок да у меня. В этом суть. – Он по новой нашел похабное перемещение рукой – славно было соромничать подле духовной особе. – Прочее же – смрад равным образом химеры. Кто может мир, равно как бабу, около себя подчинить равным образом семенем своим удобрить, оный равно царь. А который слаб, тот – пффф. – Князь издал губами отвратительный звук.

Ждал, который эллин выйдет с себя, раскипятится, замашет руками, возвысит собственный аристократичный голос – потеряет рожа прежде боярами да дружиной. Епископ по малой мере грозно посверкивал глазами равно длинная белая головка брада скосилась бери сторону, да и то выдержки безграмотный терял. Ответил увещевательно, добродушно:

– Так-то оно так, инфант Никола. Силаша молодости хороша, кто именно спорит. Однако недальновиден зодчий, который возводит сооружение бери одном всего лишь этом непрочном фундаменте. Молодость поспешно проходит – сколько у человека, в чем дело? у державы. И кто именно далеко не сумел с силы чресел подняться для силе воли да духа, оный абие усохнет. Тому же, который приличествует никак не бери распущенный пыл, а для разумность да дух, уготовлено долгое процветание.

«Знать, чуточку ваш покорнейший слуга тебя разозлил, – подумал князь. – Надо подбавить».

– Тебе для настроение виднее, преосвященный, – ухмыльнулся он. – Ибо силы чресляной у тебя, скопца, присутствовать отнюдь не может. Борода-то фактура скособочилась, исправить бы.

Глаза Агафодора разгневанно сузились, обожгли собеседника.

– Вот он, огнь греческий, – засмеялся Святослав. – Сейчас пламенем заполыхаю.

Но патрик беспричинно присоединился ко смеху – звонко, заливисто.

– Любуюсь мы тобой, пресветлый княже, – сказал он, равно огоньки загорелись ярче. – Молод ты, пригож, силен. А всего только хрупко мне, круглым счетом ли контия велика твоя мужская сила? Верно ль, что-то твоя милость можешь кого угодно, любую женщину, скрутить правда оплодотворить?

– Могу, могу, никак не сомневайся, – ответил Святослав, невыгодный понимая, для чему клонит грек.

– Так-таки любую? Прости, отнюдь не поверю.

Князю итак весело:

– Об гарантия желаешь биться?

– Что ж, уж на что азартное состязательство да грех, хотя далеко не в такой степени ужак тяжкий… – Посол поднял руку. На пальце сверкал перстенек вместе с большим лалом. – Можно равно об заклад. По-дружески, что условились. Если твоя милость бабу, получай какую укажу, возьми хоть сумеешь, никак не оплошаешь – пессарий твое будет. А устрашишься, откажешься – позднее исполнишь любую мою просьбу, в отношении нежели бы ваш покорнейший слуга ни попросил. Поклянешься на томик Именем Божиим да своей княжеской честью.

– Как это – «любую просьбу»? – удивился князь. – Мало ль, что до нежели твоя милость попросишь?

– Чего тебе страшиться, такому лихому жеребцу? Неужто испугался? А наравне хвастал!

благой дар был доволен – думал, что-то поймал. Не тут-то было.

– Давай свою бабу. – слава оскалился. – Любую. Хоть ведьму лесную, взять хоть русалу болотную. Был бы бабский снаряд. Когда облекаться будем?

– Да по прямой сейчас. Вон она, моя лошадка, нате какую кольцо ставлю. – благой дар показал возьми жуткую горбунью – та стояла возьми четвереньках, грызла баранью кость, изображала собаку. – Одолеешь сию гидру?

Поглядел раджа нате уродку, всего лишь плечом дернул. Кольцо из лалом – пустяк, возьми что такое? оно? А чисто выразить скопцу ромейскому, что такое? такое сегодняшний день мужество – сие хорэ ладно. Горбунья, где-то горбунья. Даже интересно.

Он поманил дворецкого.

– Как уходить ту, горбатую, звать?

Кут подумал, ответил никак не сразу:

– Кажется, Кикиморой.

– Отведи-ка ее на шубную. Ждите там…

Славик повернулся ко послу, налил во чашу до этого времени вина.

– Пойдем, преосвященный. Покажу тебе шубную камору, идеже у нас не без; зимы соболя-куницы хранятся.

А походя узришь, какова она – водка сила.

И подмигнул.

Живка

Ночью, тихо семеня от холодные вход на требующийся чулан, Живка вновь его видела. Егория Угрина.

Как во прежние разы, мальчик просочился посредством стену да замер. Перед собой обеими руками держал голову. Была симпатия страшна, а на ведь а времена прекрасна. Цвет лица беломатов, зеницы печально сомкнуты, светло-красный хлебало приоткрыт.

Живка в такой мере напугалась, почто обмочилась перед своей длинной рубашкой. Но цыкнуть безграмотный крикнула. Не было у нее привычки кричать, даже если рано или поздно было бог крайне иначе куда больно. Жизнь приучила век фигурировать тихой. Когда тебя неграмотный слышно да далеко не видно, целее будешь. Иногда мечталось об шапке-невидимке. Чтобы самой быть, же чтоб ни одна душа безграмотный знал, в чем дело? твоя милость есть.

Чего возлюбленная приблизительно мертвого угрина боялась, возлюбленная равно самоё безграмотный знала. Никогда симпатия ей злого невыгодный делал, неграмотный в таком случае который живые люди. Покажется, ей-ей после короткое период растает. Молча.

К тому ж известно: неграмотный после ней возлюбленный сюда, сверху Убогое подворье, является. Это в ту же минуту оно убогое, ради самых распоследних челядинцев великокняжеского обихода, потешных калек-игрецов, а на прошлые времена, около Владимире Красно Солнышко, в этом месте был крупный дом равным образом держали на нем от почетом, же лещадь крепкой стражей мятежного княжича Святополка Владимировича. Давно сие было, парение число или, может, сороковуха назад, хотя старые старушки помнят. Рассказывают, ась? несовершеннолетний конек ласков был, речами тих, ступал соответственно горницам мягко, лже- кот. Умел всякому человеку на душу влезть. И окрутил своих тюремщиков, вышгородских бояр, склонил посулами да умильными словами получи и распишись свою сторону.

Когда король Вава преставился, здешние бояре объявили Святополка великим князем, а его меньших братьев, Бориса равным образом Глеба, злодейским образом умертвили. Егорий этот, юнец угорской крови, близ Борисе служил равно перед последнего издыхания из-за своего господина бился. За сие враги его мечами-копьями пронзили, а голову от плеч срезали ранее мертвому, с намерением совлечь от шеи златую гривну.

Вот для чего он, угрин, семо ходит. Ищет Святополка, желает спросить: где, мол, братан твой, а выше- господин? И невдогад бедному, который окаянного Святополка тогда давнёхонько нету, сгинул на бегах, на чужих краях, неведомо где, а государь Боря погребен во вышгородском храме. Разве сыщешь, кого тебе надобно, разве глава со плеч снята равно глаза затворены?

В настоящий однажды Живка, взять хоть да во мокрой рубашке, примерно равным образом трепетно, только весь но успела шепнуть: «В Васильевскую костел ступай. борец за славу ныне там!». Но Егорий Угрин растаял, да слышал ли, нет – Бог весть.

Идти во нужник ныне было незачем. Вместо сего побежала Живка во морозные сени, идеже желонка не без; водой. Разбила локтем ледок, замыла рубаху. Не ведь утречком заметит Радуша, по-над служанками старшая, короче бранить, вслед за кудряшки таскать, башкой об стену бить.

Дрожа с холода, бесшумно, вернулась во большую ложницу, идеже спали целое бабы, девки равным образом девчонки Убогого подворья: который постарее возьми печи, часть для сундуках равно лавках, а другие в такой мере сверху полу.

Вдохнув интенсивный с людского множества равным образом каминный топки воздух, Живка забралась сверху свое место – перед лавкой, получи и распишись которой лежала Кикимора. Мокрая рубаха липла для телу, мерещился безголовый отрок, согласен до сейте поры карга вверху всё ворочалась, скрипела, кайфовый сне постанывала. Поди-ка, усни. А покамест этак питаться хочется…

Живку продали княжьему тиуну позапрошлой осенью, в отдельных случаях девчонка подросла настолько, чтоб работать. Год был несытый, впереди сулилась тощая морана да страшная весна, которую так ли переживешь, ведь ли нет. Маманя, прощаясь навек, сказала: «Голодовать никак не будешь».

Голодать Живка безграмотный голодала, да равным образом вдосталь невыгодный ела. Во во всем огромном дворцовом хозяйстве, идеже по части теремам, дворам, житницам, погребам, кухням, медушам, баням, прачешным, кузням, конюшням, скотням трудилась да кормилась тыща народу, ее площадь было с последних последнее: прислуживать уродам вместе с Убогого подворья. Своей миски из ложкой, равным образом тех Живке далеко не полагалось. Тут кусочек кинут, вслед за тем краюху подберет – тем равным образом перебивалась. Но, конечно, всё равняется сытней, нежели на деревне. Еды на всяком шагу было много, разве взирать востро да страха безвыгодный иметь – исключительно тащи. Но Живке смелости далеко не хватало. Да равно мала покамест была, девятый годочек всего.

Только-только стала засыпать, преддверие закрытыми глазами начали кружить предсонные видения – Горбунья как бы вскрикнет. Что ж ей, злыдне, бесконфликтно невыгодный лежится? И всё ворочается, ворочается. Сама тяжелая, грузная, будто бы кадушка. Ишь, разожралась. Раньше скамья около ее тушей эдак далеко не провисала. Скрипит-скрипит, кряхтит-кряхтит, стонет-стонет. Десять присест следовать найт разбудит. А попробуй-ка саму ее потревожь. Свесится – да кулаком. Кулак у горбуньи каменный.

Злее Кикиморы малограмотный находить существа возьми во всем свете. Нету на ней нисколько человечьего. Люди – они злые, в отдельных случаях возьми в таком случае корень снедать не в таком случае — не то какая выгода. Но Кикиморе ни причины, ни выгоды далеко не нужно. Она пакости без затей беспричинно творит, интересах удовольствия. Вот так-таки создал Господь чудищу – сколько снаружи, что такое? внутри.

Недавно показалось горбунье, так сказать Шика-кашераздатчик ей на миску скудно хлёбова положил. Зашипела, заругалась, а ему, бедовому, взять бы что. Не дал добавки. Кикимора губищами зашевелила, коммунистический гляделки сощурила, реакционный выпучила, гусь морщинами собрала. А в середине лба у ней черное пятно, круглое. Бабы шепчутся – сие на нее дьявол-сатана своею черной слюной плюнул. Оттого карга да родилась с злыдней злыдня. Плевка сего дьяволова Живка свыше итого боялась. А Шика держи номера последний был, малограмотный знал, зачем Кикимору страшиться надо.

Назавтра Костей, всему Убогому подворью начальник, с своей миски дохлую мышу зачерпнул. Ну да взъярился. Повалил Шику, несомненно сапогами по мнению ребрам, верно плеткой, согласен кочергой. А Кикимора смеется, черное родинка сверху лбу что-то около равно прыгает. Она, ведьма, наворожила, малограмотный иначе.

Или во единаче рассказывали бабы, Живка подслушала. До Костея, печенега колченогого, которого наши в некоторых случаях на пленение брали, ведь жилы подколенные урезали, был для номера остальной старшой – Зосем, сановный шутейник. Не любил спирт Кикимору, грубо ругал, даже если бил. И зачем же? Угорел на своей каморе. Отдушку во печи сажей забило, равно угорел накануне смерти. Вон оно как, не без; Кикиморой враждовать. Уж Костей перед в чем дело? грозен, а горбунью далеко не трогает.

Мимо нее Живка спокон века вьюном проскакивала. Чуть замешкаешь – ударит не так — не то ущипнет. Просто так, ни ради что. Вчера гляди бежала Живка во сени, павел мести, так точно на узком проходе, пробегая мимо Кикиморы, задела ее боком. Не простите великодушно была нисколько – карга хозяйка чрево такое наела, лже- незаинтересованный хребтина себя отрастила. И главное, зацепила-то решительно чуть-чуть. А Кикимора равно как заорет, можно подумать режут ее. И кулаком до носу. Дальше Живка бежала, ловя ладонью кровяные капли. Не дай Зиждитель рубаху тож напольные доски испачкать!

Горбунья вместе с тяжким вздохом паки повернулась, свесилась нерешительно упавшая рука. Короткие сильные грабки ведь сжимались, так разжимались, личиной ворожея да кайфовый сне желала подхватить кого-то равно терзать, мучить.

А уже получи и распишись половая принадлежность от глухим стуком упало мягкое, круглое, откатилось. Живка отнюдь не столько разглядела, сколь унюхала чутким в продукты носом благовоние сладкого. Высунулась из-под лавки – в такой мере равно есть! Это были слипшиеся во килоом сласти: шмат сотового меда, пол-пряника, орехи, осколки сахара равно ряд фиников – заморских ягод. Живка раз в год по обещанию подобрала финиковую косточку, целую вечность сосала. Вкусно!

Вот на днях подумалось, ась? во Кикиморе вовсе шиш человечьего нет. Ан есть. Она, в духе равным образом Живка, лишше общей сложности получи свете третье любит. Вечно что-нибудь грызет, сосет, лижет. Ей, шутихе, хорошо. На каждом пиру накидают со столов, вечно принимать нежели полакомиться. А Живке считанные разы когда-когда фартило тайком меду лизнуть, другими словами со полу сахарного крошева обслюнявленным пальцем подобрать. А тут – финики, пол-пряника, орехи!

Съесть – равно до свидания что-то будет.

Какое-то срок лежала, безвыгодный решалась. Протянет руку – уберет. После сказала себе: невыгодный догадает Кикимора. На кого другого подумает. Не получи тихую сироту, которая тсс воды, дальше травы.

А возлюбленная равно малограмотный крала. Само упало. Будто жертва Божий, не без; неба.

Цапнула привязчивый ком, поднесла ко рту, лизнула. И приближенно следовательно сахарно, зачем пока что фиговый насильно добычу было никак не отобрать.

Жевать почти скамьей, однако, было нельзя. Горбунья спит беспокойно. Может чавк услыхать. Тогда беда.

И вот жалость обесценивать праздник, какого изумительный всю дни до этих пор никак не случалось. Не давиться, а посластиться ото души. С чувством, медленно.

В затайку необходимо забраться, видишь что. Там шишка на ровном месте неграмотный помеха.

Было у Живки одно заветное место, ради которое шишка на ровном месте узнавать малограмотный знал. Затайку эту нашла возлюбленная случайно. Мела паркет на нижнем жилье, идеже раньше, во княжьи времена, были кухонные службы, а ныне запустение, равным образом увидела, зачем сверху дверце одного чуланчика проржавел замок. Заглянула. Думала, может, сухари старые найдет либо до сей времени что. Ничего на малой, пылью пропахшей клетушке невыгодный было. Но доски внизу рассохлись. Потянула – раздвинулись. А с годами подпол. Темно, тихо. И видно, что такое? самое многое лет, может со самого изначала, шишка на ровном месте тама далеко не заглядывал.

С тех пор что ни есть раз, эпизодически выдавалось примерно как много времени, Живка залезала на свое убежище. Единственный закут сверху всей земле, идеже ни одна душа безграмотный обидит, неграмотный тронет, безвыгодный погонит работать. Сидишь получи и распишись голой земле. Мечтаешь не так — не то подглядываешь на разрез в лоне бревнами, ась? держи дворе делается. Всех видишь, а тебя никто. Чем неграмотный шапка-невидимка? Пошуршивают мыши. Сверху, через жарких печей, ласково идет. Хорошо.

Вот идеже приходится попойка устроить.

Бесшумно, подбрав меньше колен мокрую рубаху, чтоб неграмотный шелестела, симпатия выбралась с ложницы. Прошлепала темным переходом для лестнице, сбежала кверху равным образом бойко ужак была на затайке.

Расположилась у самой стены, идеже сквозь прорез даже равным образом задувало холодом, зато проникало малость света. Во дворе светила луна, а сызнова поблизости горел костер. Там грелись ночные стражники. Орали что-то, реготали. Чего им тишиться? Отсюда по княжьих в унисон далёко, невыгодный услышат. Сквозь густые мужские голоса провизгивались равным образом тонкие, бабьи. Это девки-срамухи. Их на Вышгороде много, через дружинников да слуг кормятся.

Живка разлепила сласти, разложила из толком: первоначально лесные орехи, далее грецкий, позднее мед, затем сахар, позже пряник, а двуха финика – в самый конец. Не торопилась, предвкушала. Понюхала пальцы. Уже с сего сделалось празднично.

Наконец приступила. Лизнет другими словами меленько откусит – равно пождет, временно приятность накануне души дойдет. Сама на сие период мечтала, также что касается сладостном.

Вот бы срамухой стать. Хорошее житье! Работу заниматься никак не надо. Знай посад задирай, ей-ей похохатывай. А вслед сие тебе равным образом меду принесут, равно плодов разных, да сахару – какое количество захочешь.

Но сие покамест достичь нужно. Раньше, нежели парение во двенадцать, красоту безграмотный наростишь. Нужно ради равно спереду всё круглое, равно сзади, да ланиты яблоками. Откуда оно возьмется, круглое, держи таких-то харчах?

Надо первоначально получи кухню прибиться, взять поломоей. Там постоянно сыта будешь. Еще бы кризис миновал на княжьем тереме служить. Кто на трапезной позже пиров убирает – мешками ништяки выносят. Есть такие люди, кто такой со стола медовую ковригу уронят, да ту оправить ленятся.

А что во сызмала да на цилиндр войдешь, наравне перестанут трепка вверять равным образом начнут пощипывать ну да оглаживать – здесь не возбраняется равным образом нате вольное житуха податься. Срамухи рядом великоняжеском дворе завсегда нужны.

Что такое вольное житье, представляла Живка неотчетливо, только с сих слов делалось радостно. Никто тебе неграмотный указ, самоё себя хозяйка. Хочешь – спи, хочешь – сполна сутки косу плети. А в таком случае единаче дозволительно взять хоть да во княжеский изобилие Герр пойти, получай вот тебе и раз поглядеть. До него всего делов шестнадцать верст ходу, а с Убогого подворья последняя вязальная игла в колеснице выключая Костея-печенега того Киева отродясь безвыгодный видывал.

Когда закончились орехи равным образом настало период мёда, вверху беспричинно заскрипело, закачались трухлявые доски. Кто-то вошел во чуланчик, черт знает кто тяжко переступал около что такое? по-над самой Живкой. Она застыла с страха. Но ужасное единаче всего лишь начиналось.

Доски хрустнули, поднялись. В дыру свесились толстые короткие ноги.

Наземь полуспрыгнула-полусвалилась шарообразная туша. Вскрикнул ведомый хрипливый голос.

Кикимора!

Откуда прознала?!

До полусмерти забьет!

Но тута Живка поняла, в чем дело? карга ее безграмотный видит. С кряхтением да стонами Кикимора доковыляла на сто полет в обед девятина подполья, плюхнулась там, раскорячилась.

Ни жива, ни мертва девчужка прижалась для бревнам.

Она поняла: сейчас, здесь, во неясный ночи, на темном подвале, злая ламия довольно складывать свое черное ведьмачье колдовство.

Так равным образом вышло.

Кикимора утробно взвыла, резким движением задрала юбку до самого пояса. В темноте забелело голое тело.

Не стерпев такого ужаса, Живка ойкнула, закрыла глазищи руками.

– Кто тут? – жутко прохрипела портельщица да повернулась, встала бери четвереньки. – Ты…? Ты? Сведала? Слазутничала?

И поползла, бойко перебирая руками равно ногами – широкая, бугристая, лже- тварь-черепаха, которую Живка однова видела во княжьем зверинце.

Девочка да безграмотный попыталась отбежать. Обессиленно села получи и распишись землю равным образом только икала.

Своими цепкими пальцами карга схватила тонкую шейку, намертво сжала да сделано малограмотный отпустила.

Меркнущим взором Живка увидела, по образу по вине плеча ведьмы выплывает Егорий Угрин. Отсеченную главу дьявол возложил себя возьми плечи, равным образом с нее исходило блаженное сияние.

«Это ничего, – прошептал распрекрасный мальчик одними губами. – Это этак надо. Будем в эту пору в цифра руки по части терему ходить. Вместе оно лучше».

Кикимора

Она бешено рыла неподатливую, вплоть слежавшуюся, а внизу покамест равным образом промерзшую землю скребком. Утроба торопила, подталкивала: спеши!

– Погодь, погодь, – отвечала утробе горбунья.

С людьми возлюбленная разговаривала чуть-чуть равным образом редко, отрывисто. Только в соответствии с необходимости не в таком случае — не то чтоб пригрозить. А вместе с собой – почти не беспрестанно. Со стороны казалось – цедильня жует alias бубукает, а сие возлюбленная хозяйка из собой болтовня вела. Все в одинаковой мере бери свете значительнее неграмотный не без; кем.

Кикимора отнюдь не знала, с каких щей нужно на первых порах девчонку закопать. То убирать что-нибудь надлежит ее зарыть, да поглубже, отнюдь не в таком случае засмердит – это-то ясно. И яму рыть возлюбленная придумала заранее, оттого да лопатка взяла. Но позволено бы опять-таки равно после, нет-нет да и закончится? Что следовать разница? Однако надлежит было сейчас. Допрежь.

Нельзя, чтоб вблизи мертвая, в отдельных случаях начнется. Почему – неизвестно. Но всего-навсего нельзя.

Откуда Живка буква вертлявая после этого взялась, ночью? Кикимора самоё обнаружила укромное, дальнее простор недавно, по части случаю.

Все-таки отнюдь не капли согласно случаю.

Когда червь, что-нибудь глодал ее изнутри, сосал соки равно разбухал, принялся шевелиться ну да толкаться, карга поняла: скоро. Надо очко искать. Чтобы опростаться – да ни одна собака ни сном ни духом, а и концы в воду на землю.

Дура она, конечно. Ведать малограмотный ведала, в рассуждении нежели всякая бабища равно хоть блядища знает. Потому который никогда в жизни невыгодный числила себя ни девкой, ни бабой. Будто одна симпатия такая подина небом: отнюдь не мужчина, безграмотный женщина, а некто. Шутки срамные нате игрищах шутила, а во нежели их смысл, далеко не понимала. И отнюдь не интересовалась никогда, в духе тама у мужиков из бабами да что.

В прошлом мае, девять месяцев тому, ранний князишка Славуня Ярославич спьяну велел случаться гузном горе равно неграмотный шевелиться. Она думала – пеня либо глум какой. Зубы сжала, потерпела. Не очень-то да смерть до чего было. Даже невыгодный раззлобилась. Как станешь злобиться? Ведь никак не кто-нибудь, великого государя сын.

Потом позабыла. Стало недра расти – нескоро затревожилась. Думала, ото сытой жизни держи жирок повело.

А в отдельных случаях сообразила, который от ней, спускать дитя было сделано поздно. Хитростью, уловками всякими понемногу узнала, в качестве кого они, женские труды, производятся. Но правды никому никак не сказала, ни одной душе. Все около враги, однако ненавидят. Почуют, что-то ослабела – туточки тебе да конец.

Надо присутствовать сильной. Кто более тебя – через тех дальше держаться. Прочих стращать, чтоб боялись. Этим исключительно равно жива будешь.

Остальные смерти боятся, а верят, что-то хорэ у них равно другая жизнь, настоящая, у Христа следовать пазухой. Кикиморе получи так надежды нет, благодаря тому что что такое? некрещеная. Отец-мать пожалели в угоду калеки для педачокс тратиться. Если бы неграмотный бабушка, придушили бы новорожденной. На какой сверхкомплектный пасть кормить?

Но равным образом бабулечка пожалела неграмотный ото доброты (слышала Кикимора, что такое? предлогом бы снедать какая-то такая доброта, а всего клевета это). В молодости бабушка скважина во городе Киеве правда во Вышгороде, портомоей присутствие великокняжьем дворе. Многое повидала, ума набрала. Знала, в чем дело? следовать горбунью допускается хорошую плату получить. Потому уродку да выкормили. Потом продали ради двум гривны серебром, купили пахотную коренник равно тельную корову.

Одно доброе вокабула Кикимора на своей жизни так-таки услышала. Бабушка получи прощанье сказала: «Отцу-матери пособила, пока что одного тебе, Молчуха, пожелаю. Помри скорей».

«Молчухой» ее на семье звали. Она маленькой никогда в жизни безвыгодный пищала, никак не плакала.

– Не помру. Шиш вы всем, – ответила Кикимора получай бабкино пожелание.

Десять планирование ей было, а чувствовать отвращение симпатия сейчас ладно умела. Не кого-то, а за единый вздох всех. И всё. Весь мел свет.

Он, мел свет, был ей враг, от самого рождения. Лютый. Никогда малограмотный давал поблажки. Хотел Молчуху-Кикимору раздавить, извести.

Вот, кажется, почто вслед за потеха такая жизнь? Зачем после нее цепляться? А безграмотный интересах радости это. Ради того самого шиша. Шиш тебе, снег свет. Хочешь меня согнуть? Я равным образом эдак согнутая. Хочешь уничтожить? Не выйдет. Всех переживу. Через песчаник прорасту, в качестве кого трава-сорняк. А который хорэ мешать – берегись.

Что-что, а неграмотный выпускать себя во обиду симпатия хоть куда умела.

Кто Кикимору очень обижал, того посреди живых поуже малограмотный было. Старый шутейник Зосем, каратель равным образом гонитель, задохся на угаре. Всего равным образом необходимо было, аюшки? тряпицей газоход заткнуть, а назавтра, засветло, непостоянно до этого времени спят, назад вынуть. Никто малограмотный догадался, нате скопившуюся сажу подумали.

И до сей времени двукратно в дальнейшем того Кикимора обидчиков держи оный земля спроваживала. Не из-за жизни облегчения, в духе со Зосемом, а чтоб двигатель потешить.

Как-то получи и распишись дворе охранник ударил древком копья в соответствии с горбу. Просто так, со скуки. Удар был сильный. Она упала, равным образом постоянно хохотали. На спине следом длинный-предлинный багровый ручная работа был.

Ладно.

Полгода симпатия после тем караульным приглядывала. И дождалась-таки. Шел возлюбленный пьяный, на честном слове цирлы волочил. Поскользнулся, бубух на лужу. Локтями опирается, башкой мотает, а поставить ногу малограмотный может.

Кикимора огляделась – кто в отсутствии никого. Подбежала, навалилась свысока да мордой, мордой на жидкую грязь. Так, захлебнувшегося, да оставила. Все решили – упал смертный вместе с подгулявший дури, бывает.

И снова было. Появилась получай кухне охотная баба новая, с Берестовского дворца прислали, в силу того что почто умела какие-то особенные маково-медовые коржи печь, которые колоссальный князишка любит. И до этого времени ту девку полюбили, нахвалиться далеко не могли. И красива, равным образом со всеми мила, равным образом труженица, да песенница.

Ничем возлюбленная Кикимору отнюдь не обижала. Разве в чем дело? самим своим существованием. Смотрела получи и распишись нее карга равно ощущала на грудь болезненное клокотание. Потому ась? у той – всё, а у тебя – ничего. И перетерпеть такое мочи отнюдь не было.

Месяца банан где-то промучилась. Потом сделала себя облегчение. На Рождество, во темноте, в некоторых случаях та подстилка мера на выработка спускала, ударила ее камнем в области затылку да столкнула вниз. Все подумали – утопилась, с сердечной сухотки щипанцы в себя наложила. Про молодых равно красивых денно и нощно приближенно думают.

Девчонку-пролазу, Живку эту, Кикимора придушила помимо колебаний. Не хватало еще, чтоб нате огулом баз разнесла, вроде горбатая на подполе рожала. Куда позднее сего дитё денешь? А так – скинуть, придавить, истинно во ту а яму. Заодно…

Как ни спешила горбунья, а голышка торопился пуще. Будто знал, что такое? выйдет получай вселенная ненадолго, да хотел скорее попасть туда, идеже обитают спроста убиенные младенческие души.

Кикимора охнула, трепеща с судорог. Сунула на грызло пригоршня земли, чтоб далеко не заорать. Подавилась, однако управилась-таки без участия крика. Быстро.

Лишь во самый крайний миг, рано или поздно казалось, что такое? в ту же минуту все налопотам треснет, равно беспричинно наступило облегчение, – сомлела, перестала примечать равным образом слышать.

Пришла на себя нескоро. Сквозь щели просачивалось нераннее зимнее солнце. Но Кикимора очнулась неграмотный с света, а ото звука. Кто-то тоненько пищал, положительно близко.

Она приподнялась да увидела во луче, пронизывающем подвальную тьму, младенческое личико. Личико было золотым.

Кикимора исподлобья дотронулась впредь до головенки пальцем – да средний в свою очередь зазолотился, а малолетка зевнул равно умолк.

Испуганно отдернув руку, карга протяжно смотрела держи новорожденного. Прикончить его, слабого, было просто, так симпатия об этом безграмотный думала. Просто смотрела, да всё.

Вспомнила, что такое? бабы говорили по отношению пуповине. Нашла ее, перегрызла. Увидела, почто микроцит перепачкано кровью – стала его вылизывать, вроде сие делала от щенками сука. Трогать языком крошечное, теплое было приятно.

Младенец открыл ротик, запищал – так малограмотный жалобно, а сердито.

И громко.

Не услышат ли? Кикимора муторно посмотрела бери потолок.

– Молчи, молчи!

Он закричал громче.

Прибить? Самое время.

Но за этого – получилось само, безмысленно – достала сердце равным образом заткнула ротик соском. Зачмокал. Кикимора но замерла через несказанной сладости. Даже когда, бывало, засовывала вслед за ланиты безотложно двушничек куска сахара, равно ведь малограмотный было этак сладко.

Поев, малолеток шепотом засопел.

Пряник мои сладкий, думала Кикимора, смотря нате целый лобик. Сидеть бы приближенно вечно. И хлеще ни единой йоты невыгодный надо.

Но умереть и невыгодный встать дворе, близко, заржал конь, равно симпатия встрепенулась. Поздно уже! Все издавна поднялись! Искать горбунью малограмотный станут, кому симпатия сдалась, однако выходить-то до этого времени одно придется. И что-то тогда?

– Что делать? Что делать? – сообразно привычке забубнила Кикимора по-под нос, суетливо завертелась.

Как оказываться от Золотиком? И снова тем безвыгодный менее Живка…

А смотри как.

Девчонку раздела догола. Та была холодная, тощая. Лягуха, равно только. Из рубашонки соорудила люльку. Подвесила для потолку, устроила дитятю. Чтоб подвальные крысы безвыгодный покусали сладенького.

Труп – легкий, мнимый хворостинка – сунула во недорытую яму, присыпала землей. Поверху уже нагребла кучу трухи, всякого мусора. Сойдет да так. Кто семо полезет?

Теперь вернуться во терем. Дотерпеть дотемна, виду невыгодный показывать. К ночи вернуться сюда. А выйдет выбрать капельный час, таково равным образом в дневное время окутать ненадолго. Полюбоваться получай чудо, молоком покормить.

Ночью же, при случае до этого времени уснут, поворотить Золотика равным образом унести прочь, на город.

В надежном местечке, для заднем дворе, у Кикиморы был тайник. В тайнике – короб. В коробе – нажитое. Было немного погодя серебришко, было равным образом золото. Иногда возьми пиру который монету кинет. Бывало, у пьяного со шеи гривну снимала. Водан однова во большом тереме нашла золотую пряжку, далеко не а то не без; боярского, а так равно от княжьего корзна.

Зачем копила, самоё неграмотный знала. На Убогом гостиница серебро-золото ни ко чему. Убежать некуда. Куда пойдешь, камо денешься? И найдут ведь, со горбом неграмотный спрячешься. А так-таки копила. Будто знала, ась? понадобится.

Пристроить Золотика неподалеку, у какой-нито бабы. Жадной до самого денег, незлой, понимающей свою выгоду. Чтобы языком неграмотный чесала, а следовать дитятей досматривала честно. Кормить но самой. Пиры-игрища всё-таки в соответствии с вечеру, в дневное время со подворья век удалиться можно – да двушник раза, да три.

Далеко Кикимора никак не загадывала. Думала лишь, вроде хорэ прилетать для сыночку, соски давать. Смотреть, как бы кушает. И тем жить. Не приблизительно жить, наравне раньше, а положительно по-другому.

Дотемна бы лишь дождаться. Не проснулся бы Золотик, малограмотный запищал бы. Вдруг который бросьте вверху мимо пустого чулана идти?

Не запищит, поняла она, уже полюбовавшись для младенца. Спит, мнимый ангел.

Лезть изо дыры во полу равным образом впоследствии класть сверху луг доски было больно. Раза двум качнуло изо стороны во сторону, равным образом почернело во глазах. Но цисталгия со слабостью нужно было одолеть, да Кикимора стиснула зубы, дурноту прогнала. Поддаваться было ни почти каким видом нельзя.

Выглянула изо чуланчика – пусто. Прикрыла дверь. Грузно переваливаясь, затопала для лестнице, почто вела изо подклета вверх. Поднялась до ступенькам – равным образом обмерла. Из-за угла мягкой котовьей походкой выплыл Кут, самый наиглавный по-над всей вышгородской челядью начальник, поперед которого наравне до самого Господа Бога, обретающегося на заоблачье. Целый день, вместе с утра предварительно вечера, расхаживал эллин за дворам, теремам равным образом службам огромного дворцового хозяйства. Всюду поспевал, ради во всех отношениях доглядывал, всё примечал. Кикимору, которая для того него, большого человека, навроде блохи, лишь только всего нераздельно раз внимания удостоил – во оный достопамятный вечер, при случае велел от котомка на шубную идти, равным образом после пресветлый конек Славик Ярославич учинил по-над калекой зачем его милости пожелалось. После того Кут горбунью, встретив, инда безграмотный замечал – глядел сквозь.

А тута получи и распишись беду чем-то она, сжавшаяся, его заинтересовала. Дворецкий, распахнув длинную, крытую лиловым сукном шубу, остановился. Взгляд пронизывающий.

Кикимора, вперегиб поклонившись, хотела влезть мимо, однако тихий, бабий бас молвил, только-только шепелявя:

– Стой-ка. Повернись. Брюхо-то сдулось. Родила уже?

Она оперлась рукой в рассуждении стену – в такой мере ударила во голову кровь. Откуда прознал, порчельник грецкий?!

Кут наклонился, взял двумя вялыми пальцами следовать подбородок, поднял ряшка кверху.

– Родила… Эх, хотел автор этих строк из тобой потолковать, всё времени отнюдь не было. Что трясешься, глупая? – Густые черные брови неспокойно сдвинулись. – Э, правда твоя милость никак не удавила ль дитя? Где оно? Гляди, буде со княжьим ублюдком учинила плохое, страшной смертью умрешь.

Глаза, постоянно тусклые, личиной пленкой покрытые, сверкнули по того жутко – Кикимора затряслась.

– Нет, нет! – пролепетала она.

Он покамест посверлил взором. Поверил. Складки для жирных щеках разгладились.

– Кого родила? Парня? Девку?

– Мальчика…

– Веди. Показывай.

На подгибающихся ногах, всхлипывая через ужаса – а до тех пор никогда, ни разу во жизни слезинки безвыгодный уронила, – карга повела грозного грека на чулан. Раздвинула доски, спустилась.

И туточки стукнуло. Не уместить ли Кута ко Живке подина бок? Ради Золотика безвыгодный так что-нибудь дворецкого – равно великого князя-государя убила бы, безвыгодный задумалась.

Но понятие была глупая. Дворецкий невыгодный девчонка-прислужка. Будут искать, нонче отнюдь не найдут. И идеже столько силы взять, если уходим на честном слове держат? К тому а Кут на подпол равным образом малограмотный полез, от дыру заглядывал.

– Поднеси. Разверни.

Она протянула Золотика ввысь бери ладонях, просяще поскуливая.

Грек присел получай корточки. Вынул свечу, щелкнул кресалом, зажег. Долго рассматривал младенца, почмокивая губами. Никогда во жизни Кикимора приблизительно неграмотный боялась, в духе сейчас.

– Здоровый, – задумчиво сказал Кут. – Ишь, во погребе, получи голой земле ощенилась, а здоровый. Никому безвыгодный сказывала?

Она помотала головой.

– Что ж… Дай-ка.

Вдруг вынул с ее рук ребенка, сунул около широкую шубу.

Горбунья политично вскрикнула.

– Не шуми, дура. О тебе да твоем ребенке забочусь. Княжий сын – далеко не сукин приплод. Потом решу, наравне не без; вами быть. Будете временно у меня во дальней каморе жить. Поди для старшему вашему, Костею. Скажи, автор велел тебе близ ми состоять. Пожитки не без; из себя возьмешь. И приходи во великоватый терем, не без; заднего крыльца. Спросишь, идеже Кутова клеть – произвольный укажет. Только гляди, на правах тебя, Кикимора: никому ни слова.

Она ликующе кивнула, никак не веря великой удаче. Ей токмо теперь во стало мозгу на это дело вошло: а тогда верно – Золотик княжьей крови! Потому, наверно, равным образом личиком светится.

Сама себя никак не помня (и несравнимо всего расслабленность пропала), сбегала для тайнику, забрала короб. Потом, сделано спокойная, вместе с улыбкой, отправилась для Костею.

Печенег сидел на своей комнатенке от гостем, также нерусским человеком – должно, изо берендеев. Пили кислое молоко, жевали сушеную конину.

– Хэ, – удивился гость. – Баба горбатая, а получай рыло хороша. Жалко, ась? горбатая.

Удивился да Костей. Спросил недовольно:

– Что из тобой, Кикимора? Ишь, морду гладкую наела. И не без; глазами что-то. Этак нельзя. Смеяться безвыгодный станут. Вечером выступать пойдем – сажей что-нибудь ли намажься.

На стене у него висело медное зеркало. Костей, рано или поздно ко игрищу готовился, себя пизда ним рожу потешно малевал. Кикимора, привстав в цыпочки, заглянула.

Правда. Изменилось нечто во лице. Будто она – да безграмотный она. Даже черная отметина возьми лбу точно бы в целях прибамбасы нарисована.

– Сам сажей мажься, костлявое рыло, – сказала она. – Ухожу через вас. Главный управляющий меня для себя берет.

– Ку-ут? – ахнул печенег. – На ась? твоя милость ему?

– А сие твоя милость у него спроси, – огрызнулась горбунья. – Прощевай. Чтоб твоя милость сдох со своими уродами.

Но далеко не по-всегдашнему сказала, лишенный чего злости, а вяще сообразно привычке. Вроде бы таково бездна ее, злости, было во душе, получи всю живот достаточно да вновь позднее останется, а бог знает куда все подевалась, закончилась.

Остаток дня Кикимора прожила никак не получи и распишись земле, а возьми небесных облаках, слабо аж птахи божьи безвыгодный залетают, а обитают как только ангелы, равно один, прекраснейший с всех, был вместе с нею рядое слово, измысленное с целью обмана. А выходило, который ему посчастливилось есть. Счастье – сие если важно да значительнее шиш невыгодный нужно. Белый свет, насчет кой Кикимора думала, ась? держи самом деле некто черный, тоже, оказывается, существует. И иногда такого склада ослепительно белый, аюшки? хоть золотой.

У Кута карга разместилась ахти великолепно, на башенной светелке – малой, хотя теплой да покойной, из окошком бери теремную крышу, нате город, получи речной простор.

К вечеру стали валяться губы. Кикимора никак не приёмом догадалась, почто это. А оттого ась? однако миг морда давно ушей. Раньше опять-таки отроду безвыгодный улыбалась, токмо скалилась.

Жалко только, не позволяется было содержать дитятко всё время, беспрестанно. Раз, во середине дня, пососал равно ещё уснул. Но ничего, возлюбленная сидела, глядела в золотое личико, любовалась получай малое круглое пятнышко посередке лба. Оно было безграмотный черное, по образу у матки, а светло-розовое, мнимый крохотка прозрачного клеверного меда.

У отца, которого Кикимора безграмотный любила вспоминать, да у копейка также был лбяной знак. Это благодаря тому что в чем дело? их род, все деревня, – с древнего лесного бога, у которого с главы произрастал сучок. В незапамятные времена, во далеком краю, идеже взрослые озера равным образом дерева впредь до небес, жила-была обычная земная девушка, которая поженилась со лесным богом. И благодаря этому во каждом поколении оный сукин сын во почто бы так ни стало у кого-то одного насквозь тип прорастает.

Маленькой Кикимора, в таком разе Молчуха, эту сказку столько единовременно слышала, почто запомнила наизусть. Качая своего Золотика, тихонько нашептывала:

– Как неграмотный на поле, безусловно безграмотный получай юру, а на зеленом правда умереть и неграмотный встать бору, кайфовый лесной избушке, у бабушки-старушки, жадина девоня пригожая, для отца-матерь непохожая, собой все белая, для всяку работу умелая. А на небе чистом по-над облаками, по-над зелеными ну да надо лесами, через поместья высоко, через людей далёко, глазом далеко не свидать, ухом никак не услыхать, растут други леса, небесные, собой пречудесные. Дерева после этого весь гладкие, получи них дары помоны сладкие, птицы-звери ласкаются, богу Лесеню прислужаются, весь средь собой вместе, поют затейные песни. Лесень-бог слушает, радуется, от небес получи землю заглядывается. Вотан око у него светлый, вроде солнышко, средь бела дня зреть, а видоизмененный темный, вроде тучка, чтоб ночной порой глядеть…

Других сказок Кикимора невыгодный знала. Когда досказала поперед конца, основные положения сызнова. И на беспристрастный раз, равно во четвертый. Думала: до этих пор десятеро тыщ однова расскажу, временно Золотик вырастет.

Никогда возлюбленная об будущем неграмотный мечтала. Разве сколько по части том, во вкусе отомстит ворогу другими словами обидчику, а сие было нимало другое.

Оказалось, что-нибудь мечтать – как и счастье.

Золотик – княжий сын. Ничего, который заблудный. У великого государя Ярослава Владимировича таких небрачных предварительно дюжины, да всё-таки на больших людях ходят: который тиуном, кто такой боярином, кто именно честным мужем. На серебре едят, во портвейн суконце одеваются. Так равным образом Золотику будет.

Мамки-уродины ему, конечно, отнюдь не надо. Но доилицей-то оставят. Вон семя сколько. А потом прилипнуть бы нянькой. Или примерно кем. Быть бы неподалеку, любоваться, доглядывать, чтоб отнюдь не захворал. Больше ничто да далеко не нужно. Пускай инда безвыгодный знает, что такое? страшилина горбатая ему родная мать…

Водан однажды понадобилось Кикиморе по мнению нужному делу. Хотела истечь с светелки – а после порогом стражник. Да невыгодный русский, а какой-то косматый, не без; узкими глазами. И получи и распишись службе, видно, недавно, ни языкоблудие отнюдь не понимает, малограмотный говорит. Рукой токмо замахал: нельзя-де выходить. Она ему показала: мне-де возьми двор. Оказалось, пользу кого того у стражника питаться отталкивающий ушат. Дал равным образом назад, на комнату подтолкнул. Прежде Кикимора окрысилась бы, затаила зло, а сейчас, самой удивительно, нимало неграмотный обиделась. Подумала: ужели да ладно, таково снова лучше, ото Золотика неграмотный отдаляться.

Потом оный но непривычный еды принес, вкусной: мясо, заработок изо сеяной муки, орехи, сладкий до неприятного мед. Видно, был получай зелено вино охоч – когда-никогда ставил кувшин, облизнулся.

Никогда Кикимора никому сносно несложно что-то около малограмотный давала, а после этого беспричинно захотелось.

Радетель Кут обещал поперед вечера объяснить, вроде они не без; Золотиком будут далее проживать, за всем тем далеко не пришел. А равным образом ничего. Кикимора снова однажды дитё покормила, мягкой тряпицей обтерла, побаюкала, снова-здорово сказку относительно Лесеня равно белу деву рассказала. Потом, прижавшись меченым лбом для теплому тельцу, уснула.

Кут

А Кут ко себя на палата вернуться коврижки безграмотный мог. После заката во тереме князя Святослава Ярославича началась кутерьма. То, аюшки? ждали уж вторую седмицу, под конец случилось – жена слепой затеяла рожать.

Без дворецкого, сверху всё-таки случаи знатца да пособника, невыгодный обошлось. Он раньше постарался, так чтобы конек со сим правилом свыкся, далеко не был в состоянии ни во каком важном деле сладить минус полезного человека. Едва – сызнова летом – выходит ясно, сколько государыня понесла, Кут списался из самым лучшим херсонесским врачом, договорился что касается плате. Ближе для положенному сроку из-за собственное апплике отправил после лекарем ладью. И по образу только лишь жена вводные положения охать, а правитель ото непокоя для себя усы дергать, управляющий подошел для Святославу от тихим, убедительным разговором. Нечего-де бабу молоденькую, нерожалую повивальной бабке доверять. Ведь первенец, до во всех отношениях приметам – сын. Шутка ли? Всякие могут выдаться обстоятельства. Надобен непритворный медик – искусный, греческой выучки, искушенный во родовспоможении. «Где а его взять? – вскричал князь, терзаясь тревогой вслед за первенца. – Мы чайничанье безвыгодный во Царьграде!»

Тут-то Кут, как кудеснику, своего херсонесца да явил. Ибо высшее искусство службы – просекать желания равным образом нужды своего господина, в некоторых случаях оный пока что самовольно по части них никак не ведает.

Господином многоумного скопца был далеко не Святослав, а значительный князь, однако услуга, оказанная неграмотный по мнению обязанности, а по мнению зову сердца, в десять раз ценнее.

Предусмотрительный смертный повинен смотреть во будущее. Рося Владимирович бог стар. Сколько ему осталось? Год, два, самобольшее – пять. А кто такой возьмет перед себя Русь потом?

Сам царь прочит на наследники старшего сына Владимира. Но оный наместничает во далеком Новгороде и, сказывают, усиленно хвор. Второй сын, Изяслав, глуп равным образом вздорен. Если равно воссядет нате стол, растянуто неграмотный продержится, всех насупротив себя вооружит. А Святослав, третий, равным образом сапсан соколом, равно удачлив, да дружине мил. Вот получай кого нужно ставить.

Шестнадцать полет отступать великорусский уполномоченный сманил императорского слугу на Киев. Деметрос, преднамеченный Кут, согласился безграмотный по причине жалованья. Понимал, почто константинопольский патио на упадке равно худшее впереди. Человеку не без; размахом, от чаяниями после этого прожидать нечего. А ради северную державу, вновь новобрачный считавшуюся варварской, рассказывают, зачем возлюбленная богата да могущественна.

И во всяком случае безграмотный просчитался. За шестнадцать планирование поднялся высоко, стал самым первым с слуг. Пока – с слуг. А затем что ль будет…

В двенадцать часов ночи стоны, доносившиеся с ложницы, перешли на истошные вопли. Кут навострил уши. Нет, кричала всего баба, младенческого писка было отнюдь не слышно.

Врач – возлюбленный священнодействовал на опочивальне один – трикраты хлопнул на ладоши. Служанка потащила ко двери скудельница со теплой водой. Это херсонесец авансом обучил прислугу. Раз хлопнет – полотенца нести. Два раза – винище разбавленное. Три раза – теплую воду. А если бы свистнет, тут позволительно вбежать отцу. Непочтительно, конечно, пресветлому князю, по образу собачонке, получи посвист откликаться, так эллин напев имел старческий, жидкий, через дверей равным образом невыгодный услышишь. Света сказал, который побежит да держи свист, безусловно пока что по-собачьему нате четвереньки встанет, всего только бы охотно кончилось.

Чрево у княгини росло торчком, равно рвало ее во свежий месяцок зеленой желчью – сие указывало получи мальчика. А всё а нахарар волновался.

Морщась ото пронзительного женского крика, возлюбленный укусил себя кулак, сказал:

– Только б далеко не девка. Сына хочу! Нет, неграмотный может оказываться девки. Я везучий! Коли охламонка немецкая ми дочурка родит, до этого времени скажут: «Закатилась у Святослава его звезда-удача»…

…Чтоб отвлечь князя ото тревожных дум, Кут заговорил что до другом. О том, ась? в данное время с Царьграда, с епископа Агафодора, пришло со купеческим кораблем письмо, изо которого явствует, что-нибудь мастерство слажено, дозволено порадовать великого государя.

слава оживился.

– Неужто еллин сговорил царевну вслед за Володьшу? Ох твоя милость равно ловок!

Прошлым в летнее время византийского посла спровадили лишенный чего ясного ответа. Оставили на надежде, ась? митрополита с греков, может, покамест да примут. Кут серия единовременно ходил для епископу сверху исповедь, обещал тихонько капать о всём, что-то происходит подле киевском дворе. Некоторое времена вспять отписал на Константинополь: русские через автокефалии слышать не захотеть отнюдь не желают, при всем том но согласны хватить на митрополиты грека – быть условии, почто владыка далеко не поспесивится передать дочурочка вслед Всеволода, четвертого Ярославова сына. Только пустят для киевскую кафедру малограмотный дабы кого, а пастыря, кто получай Руси по всем статьям полюбился легким нравом да доброумием – самого Агафодора.

Протопроэдр для аюшки? хитер, а наживку проглотил. Кут нет-нет да и до этого времени сказал князю: эллин хочет самовольно во Киеве засесть равным образом вследствие сего вершина мира перевернет. Вот равным образом перевернул.

– Базилевс пришлет царевну со Агафодором, чтоб оный свершил венчание. И позже того митрополит во Киеве останется.

– Пускай недельку-другую погостит, – засмеялся Святослав. – Как окрутит Володьшу не без; Марьей, отправим его восвояси.

Дворецкий знал, как бы усильно угодил князю известием. Теперь король доложит отцу, зачем головоломное дело, во удача которого недовольно который верил, устроилось во самом лучшем виде. Всю заслугу Святослав, конечно, возьмет себе, только сие пускай.

Очень довольный, государь сверху времена забыл насчёт родах.

– Ой, умора! – захохотал он. – Будет благой дар себя несуразица простор чесать, по образу равно надлежит скопцу!

Кут улыбнулся, ничуть невыгодный тронутый шуткой. Никогда, ни разу на жизни дьявол малограмотный пожалел, что-то во детстве лишился мужского стержня. Если б был способным отрыть работорговца, каковой выкупил его ребенком, чтоб оскопить равным образом позже продать, – хлебосольно наградил бы. Обычный мальчик подобен кобелю, готовому драть пятки сломя голову получи блядский запах. И слаб, зане имеет чувствительный тыл – семью. Скопец но силен своим одиночеством, ясен умом, тверд волей.

Из ложницы вышла служанка, приносившая воду. Снова раздался безысходный вопль, равно Славуся перестал смеяться, потемнел лицом.

– Что там? – рявкнул некто получи и распишись девку. – Орет, якобы режут ее. Долго еще?

Та пролепетала:

– Не знаю, княже. Грек-лечец вон выгнал, во тычки.

Здесь Кут нахмурился. Чтоб тихий, обходительный херсонесец толкнул служанку? Плохой знак…

А крики умолкли. Слава полный обратился во слух – безграмотный раздастся ли подсвист врача иначе слезы младенца.

Дверь приоткрылась. Выглянул врач, да безвыгодный произнес ни слова. Его ряшка было бледным.

Кут первым двинулся вперед. Князь – после ним. Вошли во спальню.

Женщина лежала неподвижная, белая, из закатившимися подина лбишко глазами.

– Мертва? – ахнул Святослав.

Лекарь дрожащим голосом ответил:

– Без чувств.

– А дитя? Родилось?

– Да…

– Что твоя милость с горем пополам бормочешь, грек? Неужто дочь? – схватился ради внутренность князь.

– Нет, господин…

– Слава Иисусу! Где выше- сын?

Старик невыгодный враз указал получи и распишись стол, идеже лежало окровавленное тряпье:

– Там…

Кут подошел, развернул ткань, отшатнулся. За задом у дворецкого ослабленно вскрикнул Святослав.

– Что сие вслед пакость?! Ты что-то ми показываешь, пес?!

Огромная воротила для тонкой шейке лепилась для крошечному лиловому туловищу – безо ручек, вне ножек.

Дворецкий накрыл мертвого уродца покрывалом, взял трясущегося князя после плечи, повел для стене, усадил получи лавку.

– На всё вольность Божья, княже. Господь шлет испытание, даст да избавление…

Но Славуся невыгодный слышал.

– Этого малограмотный может быть! – Он напропалую тряс головой. – Со мной – неграмотный может! Стерва немецкая! Гнилая утроба! Что симпатия со мной учинила? Как ваш покорнейший слуга отцу сие предъявлю? Что скажет дружина? Народ? Слава пугалище произвел!

Он закрыл руками лицо, зарыдал. Нужно было доставить ему поплакать. Сейчас околесица невыгодный услышит да никак не поймет.

Подав врачу знак, чтоб оставался из князем, Кут тихонько вышел на горницу. Сказал ожидавшим:

– Не родила еще. Отдыхает. Князь велел передать, чтоб в этом месте пустынно далеко не было. Желает безраздельно остаться. Будет под образом поклоны класть. – Он показал бери висевшую во углу икону святого Николая Мирликийского, Святославова небесного покровителя. – Ступайте, ступайте!

Выпроводив всех, полушагом-полубегом накоротке отлучился. Вернулся от плетеной баклажкой.

В ложнице было всё в таком случае же: раджа чуть слышно рыдал, медик стоял рядом, ломал запачканные во месячные руки.

– Я сделал, ась? мог! – опечаленно вокликнул он. – Даже малограмотный взрезал живот, чтоб малограмотный подчинять житьё-бытьё архонтессы опасности. Я вынул младенца, взять хоть сие было адски трудно! Ты видел, какая у него голова?

– Ты ни на нежели невыгодный виноват, почтенный, – успокоил лекаря Кут. – Я заплачу тебе следовать труд, во вкусе уговорено. Но с князя награды, самопроизвольно понимаешь, невыгодный будет. На вот, хлебни крепкого кипрского вина, оно тебе необходимо. Посиди, отдохни. Я но поговорю от архонтом.

Он наклонился, совершенно взял князя подмышки, поставил держи ноги.

– Пойдем, княже, на горницу. Здесь настроение тяжелый.

Святослав, из трудом переставляя ноги, дал себя увести.

– У тебя вино? – пробормотал он. – Дай, хочу!

– Не сейчас. После.

В незначимый горнице мажордом отвел князя для окну. Сказал негромко, же из нажимом:

– Успокойся, господин. Твой первенец жив.

Славик с испугом оглянулся возьми ложницу:

– Жив?! А в чем дело? вместе с ним таким делать?!

– Слушай меня, неграмотный перебивай. Время дорого. – Кут здорово тряхнул князя вслед плечи. Сейчас было что-то около нужно. – Помнишь ли, в качестве кого зимою твоя милость покрыл горбунью-шутиху? В шубной, присутствие Агафодоре. Вспомнил? Минувшей ночной порой карга родила мальчика. Здорового. Никто относительно так никак не знает. Горбунью вместе с в сопливом возрасте моя персона ото всех спрятал. На произвольный случай. Мало ли что – сразу княгинюшка родит мертвого. Про такое, – некто кивнул бери запертую дверь, – конечно, вознамериваться неграмотный думал. Но сие ничего. Уродца автор этих строк вынесу, закопаю. Княгине примем другого сына, здорового. Очнется – малограмотный поймет, что такое? чужой. Откуда ей узнать? А тебе возлюбленный склифосовский родной, своя кровь.

Не ошибся Кут, при случае решил с всех Ярославовых сыновей произвести ставку получи этого. Еще постой вспять Славуся был мнимый клопик раздавленный, однако чисто встрепенулся, суждение стал остр, закорки расправились. Такого вслед рамена сейчас далеко не потрясешь.

Дворецкий отступил нате шажок, убрал шуршики ради спину.

– А малолетка пунктуально ль мой?

– У кого опричь тебя хватило бы доблести нате страшилищу влезть? – ласкательно улыбнулся скопец. – И получай физиомордия вылитый ты.

Теперь Свята самопроизвольно схватил слугу вслед за плечи – со экой силой, который Кут охнул.

– Веди!

Стражника-торка Кут отослал. Хоть дьявол был со урезанным языком, а весь одно лишнего понимать незачем.

Вошли на малую каморку, слабо были помещены Кикимора да ее роженыш. Горбунья спала сидя, обхватив море от младенцем. Услышала шаги – вскинулась. Испуганно захлопала глазами получай пресветлого князя, симпатия но для нее да безвыгодный посмотрел. Жадно заглянул поверх.

Одной рукой держа светильник, Кут далеко не забыл выгладить уродку объединение волосам: далеко не трясись, мол, всё хорошо. Она сжалась, далеко не шелохнется.

святой пальцем, осторожно, развернул пеленку. Нагнулся.

– Свети ярче… Погоди, переверну… Ладный какой. Кожа чистая, лишь возьми лбу пятнышко. Годный младенец, годный. Только гляди что… – Обернулся, нахмурился. – А лекарь?

– Никому далеко не скажет. Ручаюсь.

Говорили по-гречески.

Князь усомнился.

– Здесь-то неграмотный скажет. А во Херсонесе?

– Ни здесь, ни на Херсонесе. Нигде. – Дворецкий похлопал баклагу, висевшую у пояса. – Вино, каким ваш покорнейший слуга его напоил, особенное. Нет еще лекаря. Старый человек. Роды были трудные. От усталости, через волнений помер. Да который насчет него вспомнит, эпизодически веселье такая – первоначальный Святославич народился.

Кивнув, нойон подумал. Прищурился. Кут догадался, касательно нежели дума. Не знал только, скажет во всеуслышание другими словами нет. Если промолчит – нехорошо. Всё без дальних слов ото сего зависело.

Но Славуся сказал:

– Значит, шишка на ровном месте за исключением тебя знать никак не будет?

Мысленно перекрестившись (вслух сказал!), слуга ответил заготовленное:

– Сомневаешься в мне – убей. Но моя особа поголовно твой, из потрохами. Куда ты, тама да я.

Не понимая, по части нежели разговор, хотя чувствуя напряжение, горбунья, кажется, вообразила, в чем дело? спорят насчёт ней. Засуетилась, распахнула ворот, вынула набухшую грудь.

– У меня семя склонность сколько. Сладкое!

Подняла младенца, стала всовывать ему сосок, только под стол пешком ходит был сыт, вкушать малограмотный хотел.

– Нечего уродине мои сына своим поганым соком травить, – раздраженно молв